перавесці на:

XIV
Еще был замечательный, цвета хаки, американский термос из гофрированного пластика, с похожим на ртуть зеркальным цилиндром внутри, который принадлежал дяде и который я разбил в 1951-м. Внутри цилиндра бушевал оптический водоворот, порождавший бесконечность, и я мог часами глядеть, как отражается в самом себе ее зеркало. так, верагодна, я термос и разбил, случайно уронив на пол. У отца был еще не менее американский и не менее цилиндрический, тоже привезенный из Китая карманный фонарь, у которого скоро сели батарейки, но почти потусторонняя непорочность его блестящего отражателя, намного превосходящая разрешающую способность моего зрачка, завораживала меня чуть ли не до конца моих школьных лет. Впоследствии, когда ободок и кнопка начали покрываться ржавчиной, я разобрал фонарик и с помощью двух увеличительных стекол превратил гладкий цилиндр в абсолютно слепой телескоп. И еще был английский полевой компас, полученный отцом от одного из обреченных британцев, чьи конвои он встречал неподалеку от Мурманска. У компаса был светящийся циферблат, и градусы были видны под одеялом. Поскольку буквы были латинские, слова были похожи на числа, и у меня возникало чувство, что мое местонахождение определялось не просто аккуратно, но абсолютно. магчыма, именно это и делало вышеупомянутое местонахождение непереносимым. И наконец, были еще отцовские армейские зимние ботинки уже не помню, какого происхождения (американского? китайского? точно, что не немецкого). Это были огромные светло-желтые ботинки из оленьей кожи, с подкладкой, напоминающей завитки овечьей шерсти. Они стояли, похожие скорее на пушечные ядра, чем на обувь, по его сторону большой двуспальной кровати, хотя их коричневые шнурки никогда не завязывались, поскольку отец носил их только дома, вместо шлепанцев; на улице они привлекли бы слишком много внимания к себе, а стало быть, и к владельцу. Как и большей части одежды тех лет, обуви полагалось быть черной, темно-серой (сапоги) або, у лепшым выпадку, коричневой. мяркую, что вплоть до двадцатых, даже до тридцатых годов Россия обладала неким подобием паритета с Западом в том, что касалось предметов быта и обихода. А потом все пошло прахом. Даже война, заставшая страну в момент замедленного развития, не смогла спасти нас от этого злосчастья. При всем их удобстве, желтые зимние ботинки на наших улицах были абсолютным табу. З другога боку, это продлило шерстистым чудищам жизнь, і, когда я подрос, они стали поводом частых пререканий между отцом и мной. Через двадцать пять лет после конца войны они были, с нашей точки зрения, еще достаточно хороши, чтобы вести бесконечные споры о том, кому принадлежит право их носить. В конце концов победил отец, потому что, когда он умер, я был слишком далеко от того места, где они стояли.
XV
Из флагов мы предпочиталиЮнион-Джек”, из сигаретных марок — “Кэмел”, из спиртногоджинБифитер”. Наш выбор, понятно, определялся формой, не содержанием. И все же нас можно простить, ибо знакомство с содержимым вышеупомянутого было неглубоким, поскольку нельзя считать выбором то, что приносят обстоятельства и удача. З другога боку, по частиЮнион-Джекаи тем болееКэмелане так уж мы и опростоволосились. Что касается бутылокБифитера”, один мой приятель, получив таковую от заезжего иностранца, заметил, што, верагодна, так же как мы приходим в восторг от их замысловатых фирменных наклеек, они заходятся отначисто вакантных наших. Я согласно кивнул. Потом он протянул руку к журнальной кипе и извлек оттуда, если память мне не изменяет, обложку журналаЛайф”. На ней была изображена верхняя палуба авианосца, где-то посреди океана. Матросы в белых робах стояли на палубе, задрав головы, — напэўна, глядели на самолет или вертолет, с которого их фотографировали. Они стояли в построении. С воздуха построение прочитывалось как Е=МС2. “Мило, праўда?” — сказал приятель. “Угу, — ответил я. — А где это снято?” “Где-то в Тихом океане, — ответил он. Какая разница?”
XVI
Давайте выключим свет или крепко зажмурим глаза. Что мы видим? Американский авианосец посреди Тихого океана. А на палубе ямашу рукой. Или за рулемситроена” (2 л. с.). або — в желтой корзинке из песни Эллы. И т. d. і т. п. Ибо человек есть то, что он любит. Потому он это и любит, что он есть часть этого. И не только человеквещи тоже. Я помню рев, который издала тогда только что открывшаяся, бог знает откуда завезенная американская прачечная-автомат в Ленинграде, когда я бросил в машину свои первые джинсы. В этом реве была радость узнаваниявся очередь это слышала. Такім чынам, с закрытыми глазами, давайте признаем: что-то было для нас узнаваемым в Западе, в цивилизации — можа быць, даже в большей степени, чем у себя дома. Больш за тое, как выяснилось, мы были готовы заплатить за это чувство узнавания, и заплатить довольно дороговсей оставшейся жизнью. Чтоне так мало. Но за меньшую цену это было бы просто блядство. Не говоря о том, што, кроме остававшейся жизни, у нас больше ничего не было.
1986

Самыя чытаныя вершы Бродскага


усе вершы (змест па алфавіце)

пакінуць каментар