Translate to:

I
Я должен сказать вам, что нижеследующеерезультат семинара, проведенного четыре года назад в College International de Philosophie в Париже. Отсюда некоторая скороговорка; отсюда также недостаточность биографического материаланесущественного, in my opinion, для анализа произведения искусства вообще и, in particular, когда имеешь дело с иностранной аудиторией. В любом случае местоимение “you” на этих страницах означает людей незнакомых или слабо знакомых с лирической и повествовательной мощью поэзии Роберта Фроста. Но сперва некоторые основные сведения.
Роберт Фрост родился в 1874-м и умер в 1963 году в возрасте восьмидесяти восьми лет. Один брак, шестеро детей; в молодости нуждался; фермерствовал, а позднее учительствовал в различных школах. До старости путешествовал не слишком много; жил главным образом на Восточном побережье в Новой Англии. Если поэзия является результатом биографии, то эта биография ничего не сулила. Однако он опубликовал девять книг стихов; вторая, “К северу от Бостона”, вышедшая, когда ему было сорок лет, сделала его знаменитым. Это было в 1914 year.
После чего дела пошли более гладко. Но литературная слава не обязательно означает популярность. Потребовалась вторая мировая война, чтобы на Фроста обратила внимание широкая публика. AT 1943 году для поднятия боевого духа Совет по книгам военного времени распространил среди американских экспедиционных сил пятьдесят тысяч экземпляров фростовскогоВойди!”. TO 1955 году его “Selected poems” вышли четвертым изданием, и уже можно было говорить, что его поэзия приобрела статус национальной.
Так оно и было. На протяжении почти пяти десятилетий после публикацииК северу от БостонаФрост пожинал все возможные награды и почести, какие только могут выпасть на долю американского поэта; незадолго до смерти Фроста Джон Кеннеди пригласил его прочитать стихотворение на церемонии инаугурации. Вместе с признанием, naturally, появилась масса зависти и неприязни, которые в значительной степени водили пером собственного биографа Фроста. Однако как лесть, так и неприязнь имели один общий признак: почти полное непонимание того, что такое Фрост.
Его обычно рассматривали как поэта деревни, сельской местности -грубоватый остряк в народном духе, старый джентльмен-фермер, в целом с позитивным взглядом на мир. In short, такой же американский, как яблочный пирог. Говоря по правде, он в значительной мере способствовал этому, создавая именно такой образ в многочисленных публичных выступлениях и интервью на протяжении всей своей деятельности. I think, это было для него не слишком трудно, ибо эти свойства также были ему присущи. Он действительно был американским поэтом по самой своей сути, однако нам следует выяснить, из чего эта суть состоит и что означает терминамериканскийприменительно к поэзии и, possibly, at all.
AT 1959 году на банкете, устроенном в Нью-Йорке по случаю восьмидесятипятилетия Роберта Фроста, поднялся с бокалом в руке наиболее выдающийся литературный критик того времени Лайонел Триллинг и заявил, что Роберт Фростустрашающий поэт”. it, of course, вызвало некоторый шум, но эпитет был выбран верно.
I want to, чтобы вы отметили различие между устрашающим и трагическим. Tragedy, as known, всегда fait accompli; тогда как страх всегда связан с предвосхищением, с признанием человеком собственного негативного потенциалас осознанием того, на что он способен. И сильной стороной Фроста было как раз последнее. In other words, его позиция в корне отличается от континентальной традиции поэта как трагического героя. И одно это отличие делает егоза неимением лучшего терминаамериканцем.
На первый взгляд кажется, что он положительно относится к своему окружению, особенно к природе. Одна егоосведомленность в деревенском бытеможет создать такое впечатление. Однако существует различие между тем, как воспринимает природу европеец, и тем, как ее воспринимает американец. Обращаясь к этому различию, IN. Х. Оден в своем коротком очерке о Фросте говорит что-то в таком роде: когда европеец желает встретиться с природой, он выходит из своего коттеджа или маленькой гостиницы, наполненной либо друзьями, либо домочадцами, и устремляется на вечернюю прогулку. Если ему встречается дерево, это дерево знакомо ему по истории, которой оно было свидетелем. Под ним сидел тот или иной король, измышляя тот или иной закон, — что-нибудь в таком духе. Дерево стоит там, шелестя, so to speak, аллюзиями. Довольный и несколько задумчивый, наш герой, освеженный, но не измененный этой встречей, возвращается в свою гостиницу или коттедж, находит своих друзей или семью в целости и сохранности и продолжает веселиться. Когда же из дома выходит американец и встречает дерево, это встреча равных. Человек и дерево сталкиваются в своей первородной мощи, свободные от коннотаций: ни у того ни у другого нет прошлого, а чье будущее больше -бабушка надвое сказала. In fact, это встреча эпидермы с корой. Наш герой возвращается в свою хижину в состоянии по меньшей мере смятения, если не в настоящем шоке или ужасе.
Сказанное выглядит явно романтической карикатурой, но она подчеркивает особенности, а именно этого я здесь и добиваюсь. Anyway, вторую часть сопоставления можно свободно объявить сутью фростовской поэзии о природе. Природа для этого поэта не является ни другом, ни врагом, ни декорацией для человеческой драмы; она устрашающий автопортрет самого поэта. Теперь я собираюсь заняться одним из его стихотворений, появившимся в сборнике 1942 of the year “Дерево-свидетель”. Я намереваюсь изложить свои взгляды и мнения относительно его строк, не заботясь об академической объективности, и некоторые из этих взглядов будут довольно мрачными. Everything, что я могу сказать в свою защиту, это а) что я действительно необычайно люблю этого поэта и попытаюсь представить его вам таким, как он есть, и б) что часть этой мрачности не вполне моя: это осадок его строк помрачил мой ум; in other words, я получил это от него.
II
Теперь обратимся кВойди!”.
Короткое стихотворение в коротком размерефактически комбинация трехсложника с двусложником, анапеста с ямбом. Строй баллад, которые в общем и целом все о крови и возмездии. И таково до некоторого момента это стихотворение. На что намекает размер? О чем тут идет речь? Прогулка по лесу? Променад на природе? Нечто, чем обычно занимаются поэты? (And if so, by the way, то зачем?) “Войди!” — одно из многих стихотворений, написанных Фростом о таких прогулках. ВспомнитеГлядя на лес снежным вечером”, “Знакомый с ночью”, “Пустынные места”, “Прочь” and so on. d. Или припомнитеДрозд в сумеркахТомаса Харди, с которым данное стихотворение имеет явное сходство. Харди тоже очень любил одинокие прогулки, с той лишь разницей, что они имели тенденцию заканчиваться на кладбищепоскольку Англия была заселена давно и, I think, более плотно.
To begin with, что мы снова имеем дело с дроздом. А певец, as known, тоже птица, insofar as, строго говоря, оба поют. В дальнейшем мы должны иметь в виду, что наш поэт может делегировать некоторые свойства своей души птице. Вообще-то я твердо уверен, что эти две птицы связаны. Разница лишь в том, что Харди требуется шестнадцать строчек, чтобы ввести свою птицу в стихотворение, тогда как Фрост приступает к делу во второй строчке. В целом это указывает на различие между американцами и британцамия имею в виду поэзию. Вследствие большего культурного наследия, большей системы ссылок британцу обычно требуется гораздо больше времени, чтобы запустить стихотворение. Эхо настойчивей звучит в его ушах, и поэтому прежде, чем приступить к предмету, он играет мускулами и демонстрирует свои возможности. Обычно практика такого рода приводит к тому, что экспозиция занимает столько же места, сколько собственномессэдж”: к длинному дыханию, if anything, — хотя отнюдь не у всякого автора это непременно недостаток.
Теперь разберем строчку за строчкой. “Когда я подошел к краю леса” -довольно простая, информативная штука, заявляющая предмет и устанавливающая размер. Невинная на первый взгляд строчка, is not it? Если бы не “forest”. “Forest” заставляет насторожиться, “край” also. Poetry — дама с огромной родословной, и каждое слово в ней практически заковано в аллюзии и ассоциации. С четырнадцатого века леса сильно попахивают selv’ой oscur’ой, и вы, probably, remember, куда завела эта selva автораБожественной комедии”. Anyway, когда поэт двадцатого века начинает стихотворение с того, что он очутился на краю леса, в этом присутствует некоторый элемент опасности или по крайней мере легкий намек на нее. Край, generally speaking, вещь достаточно острая.
Maybe, и нет; may be, наши подозрения беспочвенны, may be, мы склонны к паранойе и вчитываем слишком много в эту строчку. Перейдем к следующей, и мы увидим: “…Музыка дроздаслушай!” Seem to be, мы дали маху. Что может быть безобидней, чем это устаревшее, отдающее викторианским, сказочно-волшебноеhark”? (rather “heard!”, than “слушай!”). Птица поетслушай! “Hark” (heard!) действительно уместно в стихотворении Харди или в балладе; еще лучшев считалке. Оно предполагает такой уровень изложения, на котором не может идти речи о чем-либо неблагоприятном. Стихотворение обещает развиваться в ласкающем, мелодичном духе. At least, hearing “hark”, вы думаете, что вам предстоит нечто вроде описания музыки, исполняемой дроздом, — что вы вступаете на знакомую территорию.
Но это был лишь зачин, как показывают следующие две строчки. Это была всего лишь экспозиция, втиснутая Фростом в две строчки. Suddenly, отнюдь не чинным, прозаичным, немелодичным и невикторианским образом дикция и регистр меняются:
Now if it was dusk outside,
Inside it was dark.
Now, если снаружи были сумерки,
Внутри было темно.
AT “now” (теперь) и состоит этот фокус, оставляющий мало места для фантазии. Moreover, вы осознаете, what “harkрифмуется сdark”(темный). И этоdarkи есть состояниеinside” (внутри), которое отсылает не только к лесу, поскольку запятая ставит этоinsideв резкую оппозицию кoutside” (outside) третьей строчки и поскольку эта оппозиция дается в четвертой строчке, что делает утверждение более категоричным. Not even speaking about, что эта оппозиция всего лишь вопрос замены двух букв: подстановкаarвместоusмеждуd” and “k”. Гласный остается, in fact, тем же. Различие лишь в одном согласном.
Четвертая строчка несколько душная. Это связано с распределением ударений, отличающимся от первого двусложника. Строфа, so to speak, стягивается к своему концу, и цезура послеinsideтолько подчеркивает этогоinsideизоляцию. Предлагая вам намеренно тенденциозное прочтение этого стихотворения, я стремлюсь обратить ваше внимание на каждую его букву, каждую цезуру хотя бы потому, что речь в нем идет о птице, а трели птицы -вопрос пауз и, if anything, литер. Будучи по преимуществу односложным, английский язык чрезвычайно пригоден для этих попугайских дел, and, чем короче размер, тем больше нагрузка на каждую букву, каждую цезуру, каждую запятую. Anyway, “darkбуквально переводитwoodsв la selva oscura.
Памятуя о том, входом куда был этотсумрачный лес”, перейдем к следующей строфе:
Too dark in the woods for a bird
By sleight of wing
To better its perch for the night,
Though it still could sing.
Слишком мрачно для птицы в лесу,
Чтобы взмахом крыла
Устроить на ночь шесток,
Но она еще может петь.
what, по-вашему, здесь происходит? Простодушный читатель из британцев, или с континента, или даже истинный американец ответил бы, что это о птичке, поющей вечером, и что напев приятный. Interesting, что он был бы прав, именно на правоте такого рода зиждется репутация Фроста. Хотя как раз эта строфа особенно мрачная. Можно было бы утверждать, что стихотворение содержит что-то неприятное, возможно самоубийство. Или если не самоубийство, the, let us say, смерть. А если не обязательно смерть, then — по крайней мере в этой строфепредставление о загробной жизни.

Most visited Brodsky's poetry


Все стихи (содержание по алфавиту)

Leave a Reply