לתרגם:

Веронике Шильц
1
Принимая во внимание, что всякое наблюдение страдает от личных качеств наблюдателя, то есть что оно зачастую отражает скорее его психическое состояние, нежели состояние созерцаемой им реальности, ко всему нижеследующему следует, אני חושב, отнестись с долей сарказмаесли не с полным недоверием. השאלה היא רק, что наблюдатель может, בכל זאת, заявить в свое оправдание, это что и он, בתורו,, обладает определенной степенью реальности, уступающей разве что в объеме, но никак не в качестве наблюдаемому им предмету. Подобие объективности, כנראה, достижимо только в случае полного самоотчета, отдаваемого себе наблюдателем в момент наблюдения. אני לא חושב, что я на это способен; בכל מקרה, я к этому не стремился; אני מקווה, однако, что все-таки без этого не обошлось.
2
Мое желание попасть в Стамбул никогда не было желанием подлинным. Не уверен даже, следует ли вообще употреблять здесь это понятие. אולם, ни капризом, ни подсознательным стремлением этого тоже не назовешь. Так что оставимжеланиеи заметим, что частично оно объясняется обещанием, данным мной себе самому по отъезде из родного города навсегда, объехать обитаемый мир по широте и по долготе (כלומר. по Пулковскому меридиану), на которых он расположен. С широтой на сегодняшний день все уже более или менее в порядке. Что до долготы, тут далеко не все так благополучно. Стамбул же находится всего лишь на пару градусов к Западу от названного меридиана.
3
Своей надуманностью вышеприведенная причина мало чем отличается от несколько более серьезной, главной, я бы сказал, причины, о которойчуть ниже, и от ряда совершенно уж легкомысленных и второ-третьестепенных, о которыхнемедленно (ибо они таковы, что о нихлибо сейчас, либо никогда): ו) в этом городе в начале века провел как-то два решающих года своей жизни мой любимый поэт, грек Константин Кавафис; ב) мне почему-то казалось, כאן, в домах и в кофейнях, должен был сохраниться исчезающий повсюду дух и интерьер; ב) я надеялся услышать здесь, на отшибе у истории, тотзаморский скрип турецкого матраса”, который, как мне казалось, я расслышал однажды ночью в Крыму; g) услышать обращенное к себеэфенди”; ד) אבל, боюсь, для перечисления этих вздорных соображений не хватит алфавита (хотя лучше, если именно вздор вас приводит в движениеибо тогда и разочарование меньше). Поэтому перейдем к обещаннойглавнойпричине, даже если она и покажется многим заслуживающей, במקרה הטוב, “זה” או “ж”.
4
“עיקרי” эта причина представляет собой верх надуманности. Состоит она в том, что несколько лет назад в разговоре с одним моим приятелем, американским византинистом, мне пришло в голову, что крест, привидевшийся Императору Константину во сне, накануне его победы над Максентием, — לחצות, на котором было начертаноСим победиши”, был крестом не христианским, но градостроительским, כלומר. основным элементом всякого римского поселения. Согласно Эвсебию и прочим, вдохновленный видением этим, Константин немедленно снялся с места и отправился на Восток, שם, сначала в Трое, ואז, внезапно Трою покинув, в Византии он учредил новую столицу Римской Империи — כלומר. Второй Рим. Последствия это перемещение имело столь значительные, כי, независимоправ я был или неправ, мне хотелось взглянуть на это место. בסופו של דבר,, я прожил 32 года в Третьем Риме, примерно с годв Первом. Следовалодля коллекциидобрать Второй,
אבל — займемся всем этим по порядку, буде таковой нам по силам.
5
Я прибыл в этот город и покинул его по воздуху, изолировав его, ובכך, в своем сознании, как некий вирус под микроскопом. Учитывая эпидемический характер, присущий всякой культуре, сравнение это не кажется мне безответственным. Составляя эту записку в местечке Сунион, на юго-восточном берегу Аттики, ב 60 км от Афин, где я приземлился четыре часа назад, в гостиницеЭгейская”, я ощущаю себя разносчиком определенной заразы, несмотря на непрерывную прививкуклассической розы”, которой я сознательно подвергал себя на протяжении большей части моей жизни. Меня действительно немного лихорадит от увиденного; отсюданекоторая сбивчивость всего нижеследующего. Думаю, אולם, что и мой знаменитый тезка ощущал нечто похожее, пытаясь истолковать сны фараона. И одно дело заниматься интерпретацией сакральных знаков по горячимточней, теплым -следам; другоеполторы тысячи лет спустя.
6
О снах. Сегодня под утро в стамбульскойПера Паласмне тоже привиделось нечтовполне монструозное. То было помещение где-то на филологическом факультете Ленинградского университета, и я спускался по ступенькам с кем-то, кто казался мне Д.Е.Максимовым, но внешне походил более на Ли Марвина. Не помню, о чем шел разговорно и не в нем дело. Меня привлекла бешеная активность где-то в темно-буром углу лестничной площадкис весьма низким при этом потолком: я различил трех кошек, дравшихся с огромнойпревосходившей их размерыкрысой. Глянув через плечо, я увидел одну из кошек, задранную этой крысой и бившуюся и трепыхавшуюся в предсмертной агонии на полу. Я не стал досматривать, чем сражение кончится, — помню только, что кошка затихла, — ו, обменявшись каким-то замечанием с Максимовым-Марвином, продолжал спускаться по лестнице. Еще не достигнув вестибюля, я проснулся.
ראשית, что я обожаю кошек. Добавить к этому, что не выношу низкие потолки. Что помещение только казалось филологическим факультетом -где и всего-то два этажа. Что серо-бурый, грязноватый его цвет был цветом фасадов и интерьера почти всего и, בפרט, нескольких контор Стамбула, где я побывал за последние три дня. Что улицы в этом городе кривы, грязны, мощены булыжником и завалены отбросами, в которых постоянно роются голодные местные кошки. Что город этотвсе в немочень сильно отдает Астраханью и Самаркандом. Что накануне решил уехать — אבל עוד על כך בהמשך. באופן כללי, достаточно, чтобы засорить подсознание.
7
Константин был прежде всего римским императором, главой Западной Римской Империи, ו “Сим победишиозначало для него прежде всего распространение его власти, еголичногоконтроля над [всей] Империей. В гадании по внутренностям петуха накануне решительного сражения или в утверждениях о небесном содействии при успешном его исходе нет, כמובן, ничего нового. Да и расстояние между беспредельной амбицией и неистовой набожностью тоже, ככלל, не слишком велико. Но даже если он и был истинно и истово верующим (а насчет этого имеются разнообразные сомнения -особенно если учесть, как он обращался со своими детьми и родственниками), “победишидолжно было для него быть равнозначным завоеваниям, כלומר. именно поселениям, сеттльментам. План же любого римского сеттльмента именно крест: центральная магистраль, идущая с севера на юг (как Корсо в Риме), пересекается такой же магистралью, идущей с Запада на Восток. От Лептис Магны до Кастрикума, ובכך, гражданин Империи всегда знал, где он находится по отношению к метрополии.
Даже если крест, о котором он толковал Эвсебию, был крестом Спасителя, составной частью его во сне — ללא- или подсознательнойявлялся принцип сеттльментовой планировки. К тому же в IV веке крест вовсе не был еще символом Спасителя: им была рыба, греческая анаграмма имени Христа. Да и самый крест распятия скорей напоминал собою русское (да и латинское заглавное) T, нежели то, что изобразил Микеланджело, или то, что представляем себе сегодня мы. Что бы там Константин ни имел в виду, осуществление инструкций, полученных им во сне, приняло прежде всего характер территориального расширения Империи на восток, и возникновение Второго Рима было совершенно логическим этого расширения последствием. Будучи, כל ההופעות, натурой деятельной, Константин рассматривал политику экспансии как нечто абсолютно естественное. Тем более, если он действительно был истинно верующим христианином.
Был он им или не был? Вне зависимости от правильного ответа, последнее слово принадлежит всегда генотипу: племянником Константина оказался не кто иной, как Юлиан Отступник.
8
Всякое перемещение по плоскости, не продиктованное физической необходимостью, есть пространственная форма самоутверждения, будь то строительство империи или туризм. В этом смысле мое появление в Стамбуле мало чем отличается от константиновского. Особенноесли он действительно стал христианином: כלומר. перестал быть римлянином. שלי, однако, больше оснований упрекать себя за поверхностность, да и результаты моих перемещений по плоскости куда менее значительны. Я не оставляю по себе даже фотографийна фоне”, не только чтостен. В этом смысле я уступаю только японцам. (Нет ничего кошмарнее мысли о семейном фотоальбоме среднего японца: улыбающиеся коротконогие он и она на фоне всего, что в этом мире есть вертикального: статуи-фонтана-мечети-собора-башни-фасада-античного храма и т. n.; меньше всего там, наверное, будд и пагод.) “Когито эрго сумуступаетфотография эрго сум”: כמו גם, איך “когитов свое время восторжествовало надсозидаю”. במילים אחרות,, эфемерность моего присутствияи моих мотивовничуть не менее абсолютна, чем физическая ощутимость деятельности Константина и приписываемых ему (или подлинных) соображений.

רוב ביקר משיריו של ברודסקי


כל שירה (תוכן לפי סדר אלפביתי)

השאר תגובה