تترجم إلى:

9
Римские элегики конца 1 века до н. ه., особенно Проперций и Овидий, открыто издеваются над своим великим современником Виргилием и егоЭнеидой”. Это можно, بالطبع, объяснить духом личного соперничества, завистью к успеху, противопоставлением понимания поэзии как искусства личного, частного, пониманию ее как искусства государственного, как формы государственной пропаганды. Последнее ближе к истине, но далеко не истина, ибо Виргилий был не только авторомЭнеиды”, но также иБуколикиГеоргик”.
Истина, ربما, в сумме перечисленных соображений, к числу которых следует прежде всего добавить соображения чисто стилистические. Вполне возможно, أن, с точки зрения элегиков, эпослюбой, в том числе и Виргилиев, — представлялся явлением ретроградным. Все они, т.е. элегики, были последователями александрийской школы в поэзии, давшей традицию короткого лирического стихотворения в том объеме, в котором мы знаем поэзию сегодня. Александрийцы, говоря короче, создали жанры, которыми поэзия пользуется по сей день.
Предпочтение, оказываемое александрийской традицией краткости, сжатости, частности, конкретности, учености, дидактичности и тому подобным вещам, было, جميع المظاهر, реакцией греческой изящной словесности на избыточные формы греческой литературы архаического периодана эпос, драму, мифологизацию, — если не просто на мифотворчество. Реакцией, если вдуматьсяно лучше не надо, — на Аристотеля. Александрийская традиция вобрала в себя все эти вещи и сильно их ужала до размеров элегии или эклоги, до иероглифичности диалога в последней, до иллюстративной (экземпла) функции мифа в первой. Т.е. речь идет об известной тенденции к миниатюризации -конденсации (хотя бы как средству выживания поэзии во все менее уделяющем ей внимание мире, если не как средству более непосредственного, немедленного влияния на души и умы читателей и слушателей), — как вдруг, изволите ли видеть, является Виргилий со своим гигантским социальным заказом и его гекзаметрами.
Я бы еще добавил здесь, что элегикипочти все без исключения -пользовались главным образом элегическим дистихом и что опять же почти все без исключения пришли в поэзию из риторических школ, готовивших их к юридической (адвокатской, т.е. аргументирующейв современном понимании этого дела) профессии. Ничто лучше не соответствует риторической системе мышления, чем элегический дистих с его гекзаметрической тезой и ямбической антитезой. Элегическое двустишие, говоря короче, давало возможность выразить как минимум две точки зрения, не говоря уже о всей палитре интонационной окраски, обеспечиваемой медлительностью гекзаметра и функциональностью пятистопного ямба с его дактилическойт.е. отчасти рыдающей, отчасти самоустраняющейся второй половиной.
Но все этов скобках. За скобками жеупреки элегиков Виргилию не метрического, но этического характера. Особенно интересен в этом смысле ничуть не уступающий авторуЭнеидыв изобразительных средствах и психологически куда более изощренный — لا! одаренный! — Овидий. В одной из своих “Gyeroid” — сборнике вымышленных посланий героинь любовной поэзии к их погибшим или покинувшим их возлюбленным — في “ДидонаЭнею” -карфагенская царица упрекает оставившего ее Энея примерно следующим образом. “Я бы еще поняла, — говорит она, — если бы ты меня покинул, потому что решил вернуться домой, к своим. Но ты же отправляешься невесть куда, к новой цели, к новому, еще не существующему городу. Чтобы, كما يبدو, разбить еще одно сердце”, — وهلم جرا. د. Она даже намекает, что Эней оставляет ее беременной и что одна из причин самоубийства, на которое она решается, — боязнь позора. Но это уже не относится к делу.
К делу относится следующее: в глазах Виргилия Энейгерой, ведомый богами. В глазах Овидия Энейпо существу беспринципный прохвост, объясняющий свое поведениедвижение по плоскостибожественным промыслом. (На этот счет тоже у Дидоны имеются конкретные телеологические соображения, но опять-таки не в них делокак и не в предполагаемой нами чрезвычайно охотно антигражданственности Овидия.)
10
Александрийская традиция была традицией греческой: традицией порядка (الفضاء), пропорциональности, гармонии, тавтологии причины и следствия (Эдиповский цикл): традицией симметрии и замкнутого круга. Элегиков в Виргилий выводит из себя именно концепция линейного движения, линейного представления о существовании. Греков особенно идеализировать не стоит, но в наличии принципа космосаот небесных светил до кухонной утвариим не откажешь.
Виргилий, جميع المظاهر, был первым, в литературе по крайней мере, предложившим принцип линейности. ربما, это носилось в воздухе; على الأرجح, это было продиктовано расширением империи, достигшей масштабов, при которых человеческое перемещение и впрямь становилось безвозвратным. Потому-тоЭнеидаи не закончена: она просто не должна — أكثر دقة, не моглабыть закончена. И дело вовсе не вженственности”, присущей культуре эллинизма, как и не вмужескостикультуры Римскойи даже не в мужеложестве самого Виргилия. حقيقة, что принцип линейности, отдавая себе отчет в ощущении известной безответственности по отношению к прошлому, с линейным этим существованием сопряженной, стремится уравновесить ощущение это детальной разработкой будущего. Результатом являются либопророчество задним числома ля разговоры Анхиса у Виргилия, либо социальный утопизм -либо: идея вечной жизни, т.е. مسيحية.
Одно не слишком отличается от другого и третьего. على أي حال, именно в связи с этим сходствома вовсе не за 4-ю эклогуВиргилия вполне можно считать первым христианским поэтом. Пиши я “الكوميديا ​​الإلهية”, я поместил бы данного автора именно в Рай. За выдающиеся заслуги перед принципом линейностив его логическое завершение.
11
Бред и ужас Востока. Пыльная катастрофа Азии. Зелень только на знамени Пророка. Здесь ничего не растет, опричь усов. Черноглазая, зарастающая к вечеру трехдневной щетиной часть света. Заливаемые мочой угли костра. Этот запах! С примесью скверного табака и потного мыла. И исподнего, намотанного вкруг ихних чресел что твоя чалма. Расизм? Но он всего лишь форма мизантропии. И этот повсеместно даже в городе летящий в морду песок, выкалывающий мир из глази на том спасибо. Повсеместный бетон, консистенции кизяка и цвета разрытой могилы. يا, вся эта недальновидная сволочьКорбюзье, Мондриан, Гропиус, изуродовавшая мир не хуже любого Люфтваффе! Снобизм? Но он лишь форма отчаяния. Местное население, в состоянии полного ступора сидящее в нищих закусочных, задрав головы, как в намазе навыворот, к телеэкрану, на котором кто-то постоянно кого-то избивает. أو — перекидывающееся в карты, вальты и девятки которых -единственная доступная абстракция, единственный способ сосредоточиться. Мизантропия? Отчаяние? Но можно ли ждать иного от пережившего апофеоз линейного принципа: от человека, которому некуда возвращаться? От большого дерьмотолога, сакрофага и автораСадомахии”.
12
Дитя своего века, т.е. IV в. н. э. — а лучше: п.В. — после Виргилия, — Константин, человек действия уже хотя бы потому, أن — император, мог уже рассматривать себя не только как воплощение, но и как инструмент линейного принципа существования. Византия была для него крестом не только символическим, но и буквальнымперекрест ком торговых путей, караванных дорог и т. ن.: с востока на запад не менее, чем с севера на юг. Одно это могло привлечь его внимание к месту, давшему миру (в VII веке до н. ه.) нечто, что на всех языках означает одно и то же: деньги.
Деньги же интересовали Константина чрезвычайно. Если он и обладал определенным гением, то скорее всего финансовым. Этому ученику Диоклетиана, так никогда и не научившемуся разделению власти с кем-либо, удалось, مع ذلك, ال, чего не могли добиться его предшественники: стабилизировать, выражаясь нынешним языком, валюту. Введенный при нем римскийсолидвпоследствии на протяжении почти семи столетий играл роль нынешнего доллара. В этом смысле перенесение столицы в Византию было переездом банка на монетный двор, покрытием идеикупюрой, наложением лапы на принцип.
لا ينبغي أن يكون, ربما, также упускать из виду, что благотворительность и взаимопомощь христианской Церкви в данный период представляла собой если не альтернативу государственной экономике, ال, على الأقل, выход из положения для значительнойнеимущейчасти населения. В значительной мере популярность Христианства в эту пору зиждилась не столько на идее равенства душ перед Всевышним, сколько на осязаемых нуждающимися плодах организованной системы взаимопомощи. То была своего рода помесь карточной системы и красного креста. Ни культ Изиды, ни неоплатонизм ничего подобного не организовывали. В чем и была их ошибка.
Можно только гадать о том, что творилось в душе и в уме Константина в смысле Христианской веры, لكن, إمبراطور, он не мог не оценить организационной и экономической эффективности данной церкви.
علاوة على ذلك, помещение столицы на самом краю империи как бы превращает край в центр и предполагает равновеликое пространство потусторону, от центра считая. Что равняется на карте Индии: объекту всех известных нам имперских грез, до и после Рождества Христова.

الأكثر زيارة الشعر برودسكي ل


كل الشعر (محتوى أبجديا)

اترك رد