перевести на:

* Доклад на конференции, организованной к столетию Марины Цветаевой в г. Амхерст (США, Массачусетс).

те, что я вам собираюсь изложить, вірніше, прочесть, носит крайне субъективный характер, ни на какие объективные данные не опирается и, мабуть, многих из вас поразит отсутствием знакомства с наиболее очевидным материалом, то есть перепиской и т.д. Это исключительно умозаключения на основании двух стихотворений, в которых я увидел определенное сходство.
В комментарии, сопровождающем в 1-м томеИзбранногоБориса Пастернака написанное им в 1949 году стихотворениеМагдалина”, говорится среди всего прочего следующее:
Форма обращения Магдалины к Христу использована была в стихотворении Р. М. РилькеПиетаиз книгиНовые стихотворения”, 1907 г. Пастернаку также был знаком цикл стихов Цветаевой под названиемМагдалина”, представляющих собою диалог… Пастернак, трактуя тот же сюжет, освобождает его от эротики”.
Судя по информации на титульном листе издания, комментарий подготовлен сыном поэта Е. Б. Пастернаком и его женой Е. В. Пастернак. Іншими словами, комментарий этотдело семейное, домашнее, с присущей всякому подобному рукоделию тенденцией представить великого родственника в наиболее выгодном для него свете.
Поэтому от процитированного комментария легко отмахнуться, выделив из него только сугубо фактическую сторону, а именнознакомство Пастернака с упомянутыми произведениями Рильке и Цветаевой, и списать замечание авторов об освобождении сюжета от эротики на их повышенную чувствительность, особенно учитывая инициалы одного из них.
Думается, проте, что отмахиваться и списывать что-либо здесь не следует. Прежде всего потому, что комментарий представляет собой замечательный пример нравственной и метафизической дезинформации. Эти вещи всегда идут рука об руку, но об этом чуть позже. Вернемся к фактической стороне.
УпоминаниеПиеты” (“Скорбящей”) замечательно своим грамматическим оформлением, переводящим это стихотворениеесли не вообще самого Рилькеиз подозреваемой авторами категории прецедента пастернаковского диптиха в категорию явления в лучшем случае параллельного. Принцип причинности как бы затушевывается и даже облагораживается в определенном смысле иностранностью самого имени Рильке.
Общая тональность данной информации — НЕ “он был до”, а расплывчатоеи он тоже”. Іншими словами, задачей авторов комментария является продемонстрировать полную независимость поэта в трактовке означенной темы.
Задача эта прямо противоположна как задаче, поставленной себе самим поэтом, так и вообще его психологии. Подлинный поэт не бежит влияний и преемственности, но зачастую лелеет их и всячески подчеркивает. Нет ничего физически (физиологически даже) более отрадного, чем повторять про себя или вслух чьи-либо строки. Боязнь влияния, боязнь зависимостиэто боязньи болезньдикаря, но не культуры, которая всяпреемственность, вся -эхо. Пусть кто-нибудь передаст это господину Харалду Блуму. Оттого так распространенывариации на тему”, пастиш, имитации, как жанровые, так и строфические, оттого существуют формы: сонет, терцина, рондо, газеллы и проч. Оттого Пастернак и пишет не одно, но два стихотворения с общим названиемМагдалина”: первое с отчетливым эхом Рильке, второе — Цвєтаєвої.
Але ми забігаємо вперед. Зауважимо тільки, что поэт демонстрирует свою независимостьособенно если речь идет о сюжете евангельскомпрежде всего метафизически. Стилистические проблемы в данном случае дело второстепенное. Більш того: у Пастернака, поэта русского, с Рильке, поэтом немецким, их, говоря чисто технически, возникнуть не могло. Если они и возникали, то только при переводе Рильке на русский, в процессе которого они и решались. Что же касается зависимости внутренней, психологической, метафизической, культурной, то, как и всякий поэт, Рильке читавший, Пастернак мог быть ему только благодарен за прочитанное и как зависимость это не воспринимал. Выгораживать его нечего. Не будь авторы комментария так одержимы родственными сантиментами, они могли бы подчеркнуть сходство строфического рисункаПиеты” і “Магдалины”, не говоря уже о последней строфе первого стихотворения и первойвторого.
Но нас интересует не Рильке, зрозуміло. Он не интересует нас сейчас еще и потому, что из двух стихотворений в пастернаковском диптихе первое -более слабое. Оно производит впечатление скорее вариации на тему, упражнения, якщо завгодно, выполненного к тому же далеко не безукоризненно. За исключением почти моносиллабической первой строки, содержащей обещание баллады и фольклорной инструментовки текста, за исключением второй половины третьей строфы и предпоследней строки в последней, стихотворение заурядно и синтаксически и эвфонически механистично, что как бы компрометирует подлинность описываемого религиозного переживания. Скорее всего, именно потому, что автор сам сознавал его недостаточность, им было написано второе.
Попробуем представить себе, что творилось в этот момент в сознании Пастернака. Выглядело это примерно так. По целому ряду причин, одна из которыхсообщить дополнительное измерение образу героиниДоктора Живаго”, автору требуется стихотворение о Магдалине. Образцов сколько угодно; Мария Магдалинагероиня почти всей поэзии Ренессанса. Но на дворе известно какое столетие, и на слуху у автора прежде всего Рильке и егоПиета”, феноменальная по прямоте драматического хода (открытая рана от копья на груди Христадля Магдалины дверь, открытая в Его сердце) и вообще по атмосфере интимности всей сцены (женщина видит обнаженное тело мужчины со следами чужих к немуне ееприкосновении). Если вы знаете немецкий, стихи эти, по-моєму, невозможно не запомнить. Это пятистопник, чередующаяся рифма, мужские и женские окончания, ощущение неизбежности сказанного.
Как мы поступаем в таком случае? Чтобы отделаться от гипноза немецкого стихотворения, мы меняем пятистопник на четырехстопник, але, чтобы обеспечить столь же гипнотический эффект по-русски, мы пользуемся сквозной и опоясывающей рифмой, создающей ощущение неизбежности, интимности и идиосинкратичности происходящего. В отличие от Рильке, наша темане столько любви и горя, сколько прихода к вере через оные, тема — якщо завгодно — религиозного откровения. Однако наша способность выполнить поставленную перед собой задачу суть преграда к вере, ибо наша способность поставить и выполнить задачунаша цель и наши средствапо существу рациональны. Ощущение преграды не снимается при выполнении задачи, про що, между прочим, свидетельствует предпоследняя строка пастернаковского стихотворения. Долженствовавшая потрясти читателя, она производит скорее впечатление человека, стучащегося в запертую дверь. Ибо веравсегда преодоление предела, преграды. Наше стихотворениене преодолевает. Виноваты мы сами с нашими философскими построениями, строфикой и знанием всех формальных приемов. Чего нам не хватает, это лиризма, плача, утешения. Что нам делать, откуда нам ждать помощи?
зрозуміло, не от говорящего ямбом Рильке, ибо ямб по существу предполагает контроль над ситуацией, не от его пятистопника и даже не от четырехстопникаи вообще не от себе подобного. Но кто не подобен поэту, тим більше — переводчику, Котрий, за визначенням, все-подобен? Не объясняется ли наша неудача нашим профессиональным мужским тембром, в то время как Магдалина все-таки женщина? Хотя вообще мужчине не привыкать сочинять женскую партию: кто в конце концов пишет оперы? кто был Шекспир или тот же Рильке? Пыталась ли женщина когда-либо исполнить партию Христа?
Я не собираюсь утверждать, что вышеизложенное воспроизводит с какой бы то ни было степенью достоверности картину творившегося в сознании Бориса Пастернака по написании первого стихотворения диптихаМагдалина”. Більш того, для него оно в тот момент было не первым, но единственным. Тем не менее я полагаю, что что-то из вышеизложенного имело место; принаймні, ход его рассуждений должен был привести к мысли о необходимости другого мелодического решения темы, другогоне свойственного ему самому -женскоготембра. Если позволить себе представить, что Пастернакпоэт более тактильный, нежели вокальныймог ощущать свою неполноценность по отношению к какому-либо поэту его времени, этот поэт должен был бы превосходить его и в вокальности и в тактильности. Таким поэтом была Марина Цветаева, обладавшая, ймовірно, в глазах Пастернака в момент написания имМагдалиныеще и преимуществом, так би мовити, органического отношения к евангельской тематике, будучи крещенной при рождении в православную веру.
Одного этого было бы достаточно для Пастернака, чтоб вспомнить или -скорейперечитать цветаевскуюМагдалину”. Сделать это ему было, надо полагать, нетрудно. Книга была в его распоряжении и теоретически даже не подлежала изъятию, бо, помимо дарственной надписи, минимум третья частьПосле Россиипронизана его, Пастернака, присутствием. В случае обыска именно этим, як знати, он мог бы попробовать отговориться. К тому же к моменту, который мы описываем, Цветаева уже восемь лет как была мертва.
Какова бы ни была реакция Пастернака наПосле России” — а мы достаточно знаем о его эгоцентризме, чтоб допустить с его стороны неловкость или даже прямое отталкиваниехотя бы по чисто формальным признакам или по соображениям физической невозможности для него адекватной реакции на этот акт любвитак роняют из рук обжигающую пальцы посуду, — сборник этот был для него более чем литературной реальностью. Вполне возможно даже, что наибольший его интерес могли вызвать стихи, не связанные непосредственно с его персоной. Но даже такое предпочтение было бы уже выбором в сильной степени личным. можливо, он даже ощущал некое подобие права распоряжаться стихотворениями этого сборника по своему усмотрению: этому уделять внимание, а этому не уделять. Так или иначе, в известной степени, он оказался — принаймні, до 1949 році — от ряда стихотворений вПосле Россиив зависимости. И в скверную минуту одно из них пришло ему на помощь. Перечитаем цветаевскуюМагдалину”. Для начала отметим, что весь этот циклэто не диалог, как утверждают наши комментаторы, но триалог; в худшем случае, драматическая композиция с введениемво втором стихотворении-связкеавтора в качестве зрителя/комментатора.

Популярні вірші Бродського


всі вірші (зміст за алфавітом)

залишити коментар