Translate to:

Четверть века тому назад, в случайной застольной беседе кто-то -возможно, то был я самокрестил Евгения Рейнаэлегическим урбанистом”. В те годы мы все были сильно снедаемы тоской по точным формулировкам, и определение это пришлось присутствующимкак впоследствии и самому Рейнупо вкусу. Теперь кажущееся невнятным и расплывчатым, тогда оно производило впечатление апофеоза критической мысли и пленяло своим наукообразием. Это объяснялось как положением в отечественной литературной критикеплачевным всегда, а в те годы в особенноститак и общим состоянием умов, t. it is. полной атрофией способности называть вещи своим именами. Словосочетаниеэлегический урбанистбыло продуктом этого климата и очерчивало некую мысленную территорию, дотоле неисследованную, but, basically, умопостигаемую: знакомый эпитет как бы одомашнивал менее известное, пахнущее — then — “современностьюсуществительное.
Всякая комбинация подобного рода (eg, “метафорический кубизмприменительно к живописи Шагала илисоциалистический реализмприменительно к макулатуре) как правило свидетельствует об определенной недостаточности употребляемого существительного. В данном случае, but, присутствие прилагательного было продиктовано скорее явной избыточностью определяемого объекта. Главными возможно единственнымдостоинством определенияэлегический урбанистбыл ощущение контраста между составлявшими его элементами, расширявшего вышеупомянутую неисследованную территорию. However, словосочетание это было скорее наброском личности поэта нежели определением, действительно соотносимым с метафорическим радиусом или с метафизическим вектором его творчества.
Определение, by definition, ограничительно; метафора, by definition, расширительна. Мысль о мире, опять-таки по определению, центробежна. То же самое относится к языку вообще, к любому слову, употребленному минимум дважды: значение его расширяется. Но именно потому что поэзия не поддается категоризации, определения и имеют право на существование; будь это иначе, поэзия бы не существовала. In this sense, “элегический урбанистне хуже любого иного. Воспользуемся же им хотя бы временно не потому, что оно адекватно личности и масштабу творчества Рейна, но потому что в нем звучит некое эхо ноты, взятой этим поэтом четверть века назад, и различается его внешнийтех летфизический облик: воспользуемся меньшим для описания большего. Другого выбора у нас нет.
Как по жанровой принадлежности, так и по преобладающей тональности большинства его стихотворений, Евгений Рейн безусловно элегик. Элегия -жанр ретроспективный и в поэзии пожалуй наиболее распространенный. Причиной тому отчасти свойственное любому человеческому существу ощущение, что бытие обретает статус реальности главным образом постфактум, partly — тот факт, что самое движение пера по бумаге есть, говоря хронологически, процесс ретроспективный. В этом смысле все сущее на бумаге, включая утопию, есть элегия. На бессознательном уровне это ощущение и этот факт оборачиваются у поэта повышенным аппетитом к глагольным формам прошедшего времени, любовью к букве “l” (с которой самый глагол “be in love” begins, не говоря -кончается). Потому нет более естественного начала для стихотворения, чем пушкинское “I loved you… “, как и нет более естественного окончания, чем рейновскоеБыло, были, был, был, был”, в котором смешиваются предсмертное бульканье стариковского горла с монголо-футуристическимдыр-бул-щер”. Последнее обстоятельство указывает на то, что мы имеем дело с элегиком современнымтем самым урбанистом! — с поэтом весьма обширной генеалогии, пропорциональной судьбе русского стихотворного языка за три столетия существования в этом языке авторской (в отличие от фольклорной) References.
При всей своей увлекательности, рассуждения о влияниях и истоках в творчестве того или иного поэтаособенно на нынешнем уровне развития стихотворной речиоборачиваются по существу подменой осознания того, что этим поэтом сказано. На подмену эту критик идет тем охотнее, чем некомфортабельней (to say the least) и трагичней (говоря жестко) оказывается содержание сказанного. Рейн не избег уже и не избегнет этой участи впоследствии. Поэтому мы позволим себе здесь не предаваться подобным экскурсам, обессмысливаемым обширностью вышеупомянутой генеалогии, огромностью вобранного. Ко времени появления на литературной сцене того поколения, к которому принадлежит Рейн, русской поэзии было, если считать начиная сПоездки на остров Любви”, уже без малого триста лет. Оправданный еще столетие назад поиск фигур, имеющих ключевое значение для развития и становления поэта, теряет в XX веке прикладной смысл не столько даже из-за перенаселенности отечественной словесности, сколько из-за сильно возросшего количества факторов, традиционно полагавшихся побочными, но на деле оказывающихся решающими. Сюда можно отнести переводную литературу (поэзию в частности), кинематограф, радио, прессу, граммофон: иной мотивчик привязывается сильней, чем самая настойчивая октава или терцарима, и гипнотизирует покрепче зауми. Для творчества Рейна — in my opinion, метрически самого одаренного русского поэта второй половины XX века -каденции советской легкой музыки 30-х и 40-х годов имели ничуть не меньшееесли не большеезначение, чем технические достижения Хлебникова, Крученых, Заболоцкого, Сельвинского, Вас. Каменского иличем консерватизм Сологуба. Anyway, если возводить пантеон рейновского метрического подсознания, более заполненного хореями, чем ямбом, the, наряду с вышеперечисленными, голосу Вадима Козина — rather, заевшей пластинке с его голосомбудет в нем принадлежать почетное место.
Стихи растут из сора, и Ахматовская формула могла бы стать эпиграфом к этому сборнику Евгения Рейна с неменьшим успехом, чем ко всем прочим. Сор этот включает в себя решительно все, с чем человек сталкивается, от чего отталкивается, на что обращает внимание. Сор этоне только его физическийзрительный, осязательный, обоняемый и акустический опыт; это также опыт пережитого, избыточного, недополученного, принятого на веру, забытого, преданного, знакомого только понаслышке; это также опыт прочитанного. Стихосложение на сегодняшний день по-русски, само по себе, there is “одна великолепная” (часто неуместная и неуклюжая) цитата. In a sense,, поэзия на сегодняшний день и сама есть элегия; каждая почти строка, хочет того тот или иной автор или не хочет (хуже, если не хочет) аллюзивна, ретроспективна. В отличие от большинства своих современников, Рейн к сору своих стихотворений, к сору своей жизни относится с той замечательной смесью отвращения и благоговения, которая выдает в нем не столько даже реалиста или натуралиста, сколько именно метафизика, or, anyway, индивидуума, инстинктивно ощущающего, что отношения между вещами этого мира суть эхо или подстрочныйподножныйперевод зависимостей, существующих в мире бесконечности. И внимание, и сентимент Рейна ксорутем уже оправданы, что сор конечен. Не так уж важно, узнает ли себя читатель в том, что этот поэт говорит о жизни. Важно, что поэт узнает себя в соре, из которого растут его стихи; не менее важно и то, что и сама бесконечность, реши она облечься в плоть и в кровь, в стихах этих и в поэте этом себя несомненно узнает. (In the end, поэт и есть бесконечность, облекшаяся в плоть и кровь.)
Рейнэлегик, но элегик трагический. Главная его темаконец вещей, конец, говоря шире, дорогого для него — or, at least, приемлемогомиропорядка. Воплощением последнего в стихах Рейна служит город, в котором он вырос, героиня его любовной лирики 60-70-х годов, переменившая, говоря языком каторжан прошлого века, участь, дружеский круг той же датировки, образовывавший тогда, of Akhmatova, “волшебный хори потерявший с ее смертью свой купол. В отличие от обычного у элегиков драматического эффекта, сопутствующего крушению мира или мифа, в отличие от элиотовскогоТак кончается мир” (Так кончается мир / Так кончается мир, / Не с грохотом, но со всхлипом), гибель миропорядка у Рейна сопровождается пошленьким мотивчиком, шлягером тех самых тридцатых или сороковых годов, чью тональность и эстетику стихотворение Рейна, usually, воспроизводит то метрическим эквивалентом синкопы, то выбором детали. Moreover, гибель миропорядка у этого поэта не единовременна, но постепенна. Рейнпоэт эрозии, распадачеловеческих отношений, нравственных категорий, исторических связей и зависимостей, любого двучлена, включая ядерный, — и стихотворение его, подобное крутящейся черной пластике, — единственная доступная этому автору форма мутации, о чем прежде всего свидетельствуют его ассонансные рифмы. В довершение всего, поэт этот чрезвычайно вещественен. Стандартное стихотворение Рейна на 80% состоит из существительных и имен собственных, равноценных в его сознании, as, however, и в национальном опыте, существительным. Оставшиеся 20% — Verbs, наречия; менее всего -прилагательные. В результате у читателя зачастую складывается ощущение, что предметом элегии оказывается сам язык, самые части речи, как бы освещенные садящимся солнцем прошедшего времени и отбрасывающие поэтому в настоящее длинную тень, задевающую будущее.

Most visited Brodsky's poetry


Все стихи (содержание по алфавиту)

Leave a Reply