تترجم إلى:

У всякого крупного поэта есть свой собственный излюбленный идеосинкратический пейзаж. У Ахматовой это, كما يبدو, длинная аллея с садовой скульптурой. У Мандельштамаколоннады и пилястры петербургских дворцовых фасадов, в которых как бы запечатлелась формула цивилизации. У Цветаевой -это пригород со станционной платформой, и где-то на заднем плане силуэты гор. У Пастернакамосковские задворки с цветущей сиренью. Есть такой пейзаж и у Рейна; بالأحرى — их два. واحد — городская перспектива, уходящая в анилин, скорей всегоКаменностровский проспект в Ленинграде, с его винегретом конца века из модерна и арт нуво, сдобренный московским конструктивизмом, с обязательным мостом, с мятой простыней свинцовой воды. آخر — помесь Балтики и Черноморья, “залив с Кронштадтом на боку, / с маневрами флотов неслышных”, مع أشجار النخيل, с балюстрадами, с входящим в бухту пассажирским теплоходом, с новыми линкорами, передающими в строю фокстрот, публикой променада. Если в привязанности к первому сказывается сетчатка подростка, в навязчивости второго, в этом комплексебереговой полосыможно при желании различить нашего хордового предка, вышедшего из воды и сохранившего свои инициалы в имени Спасителя. Если первый представляет собой рай потерянный или, على أي حال, сильно скомпрометированный, второй есть рай возможный, обретаемый, и автору этих строк больше всего на свете хотелось бы усадить автора этой книги за стол на какой-нибудь веранде этого рая, положить перед ним перо и лист бумаги и оставить его на некоторое времялучше надолгов покое. Для вдохновения я положил бы ему рядом на стол Вергилия — أفضل “Буколики” أو “Георгики”, من “Энеиду”, а еще лучше -томик Проперция. Что-нибудь, иными словами, лишенное амбиции и сочинявшееся, جميع المظاهر, без спешки, с большим запасом времени. Спустя месяц-другой я зашел бы к нему взглянуть, ما حدث.
Русской поэзии всегда не хватало времени — كيف, لكن, и места. Отсюда ее интенсивность и надрывностьчтоб не сказатьистеричность”. Созданное в существовавших параметрахпод сенью Дамоклова мечаза последние сто лет необычайно, но слишком часто окрашено комплексом -сейчас или никогда!”. Изуродованность поэтической судьбы стала у нас не меньшей нормой, чем ее прерванность, и поэтдаже начинающий -воспринимает себя и трактуется аудиторией в драматическом ключе. От него ожидается не сдержанность, а фальцет, не мудрость, а ирония или, في أحسن الأحوال, искренность. هذا — немного, и хотелось бы надеяться, что положение дел переменится; و, хотелось бы, чтобы перемена эта началась немедленно, с Рейна. Именно поэтому хочется положить ему на стол Вергилия или Проперция. Овидием он уже был, Катуллом — أيضا. Трагический удел имна бумаге и во плотинадо надеяться, исчерпан. Что до Горация, то после Ахматовой на эти лавры претендовать у нас некому и нельзя. Но на новые вергилиевы эклоги или элегии Пропорция сил у Рейна хватить может и должно. الناس, живущий в империи, من باب أولى — в разваливающейся, не много потеряет, отождествив себя с теми, الذي, в сходных обстоятельствах, две тысячи лет назад, не позволил себе впасть в зависимость от творящегося вокруг, и чья речь была тверда. Последнего, لكن, Рейну, чей голос зазвучал и не пресекся в эпоху имперского окостенения, не занимать.
Пусть автор не посетует на вышеизложенные пожелания. Фантазии вроде этой естественны при чтении собранных здесь стихотворенийпри чтении с другой стороны земли. Пишущему это предисловие представляется, что опыт пережитого, накопленный в этих стихотворениях, может разрешиться только преодолением биографии и обретением тональности, родственной тональности ахматовскихСеверных элегий”. علاوة على ذلك, пишущий это предисловие должен признаться, что он предается этим фантазиям не только на счет Рейна, но и на свой собственный. Это объясняется не столько тем, что потерянный рай Рейна как две капли воды похож на потерянный рай автора предисловия, с только сходством его и рейновского рая обретаемого. Если он, этот рай, существует, то существует и возможность того, что автор этой книги и автор предисловия к ней встретятся: преодолев свои биографии. Если нет, то автор предисловия останется во всяком случае благодарен судьбе за то, что ему удалось на этом свете свидеться с автором этих стихотворений под одной обложкой. Это немало. Их, стихотворений этих, физическое соседство с текстом этого предисловия является если и не торжеством справедливости, ال, على أي حال, внятной метафорой их неотделимостина протяжении более чем в четверть векаот сознания автора этого предисловия. ال, что их разделяет, — менее, чем страница.
<1993>

الأكثر زيارة الشعر برودسكي ل


كل الشعر (محتوى أبجديا)

اترك رد