تترجم إلى:

ولكن ما, что может показаться читателю сознательным приемом элегика, أو, على الأقل, естественным продуктом ретроспекции, таковым не является. Ибо избыточная вещность, перенасыщенность существительными были присущи поэтике Рейна с самого начала, с порога. Уже в самых ранних стихотворениях Рейна конца 50-х годов — بخاصة, в его первой поэмеАртюр Рембо” -бросается в глаза своего родаадамизм”, тенденция к именованию, к перечислению вещей этого мира, младенческая почти жадность к словам. В каждом следующем стихотворении они были другими, “кварталы уходили в анилин”, “рычали тигры в цирке на гастролях, / гудел орган в проветренных костелах”, “ушанка терлась в пробор”, “мотоциклзнаменитого циркового каскадера Маевского рифмовался счерепаховым магазином”, “новые линкорына черноморском рейде в строю передавали фокстрот, и на берегу Финского заливаВ кровосмесительском огне / полусферических закатов / вторая жизнь являлась мне, / ладони в красный жир закапав”. Открытие мира у этого поэта сопровождалось развитием дикции. Впереди лежала если не жизнь, то во всяком случае огромный словарь. В одном из первых услышанных мною стихотворений Евгения Рейна, “Японское море”, начинавшемся строчкойПиво, которое пили в Японском море… “, были такие строфы:
Лезет Японское море, шипя побеленною пеной.
Вольтовым светом побелит и пену, и локти.
Тычется в море один островочек военный,
где опускают под воду подводные лодки.
Радиомузыка ходит по палубам, палубам.
Музыку эту танцуют и плачут и любят.
Водку сличают с другими напитками слабыми,
после мешают и пьют. Надо пить за разлуку
И кончалось оно так:
Люди плывут, как и жили. Гляди: все понятно.
Век разбегается, радио шепчет угрюмо
эти некрологи, песенки и оппоненты.
يا, иностранное слово среди пароходного шума!
Это запомнилось сразу же и навсегда своим словарным составом, диковатым паузником, почти алогичнымна грани проговорасинтаксисом, помесью бормотания и высокой риторики, пристальностью взгляда и сознания, зажеванностью откровения вВек разбегается… “, где виден океан и слышно сообщение о смерти автораСередины века”. Стихи Рейна замечательны именно этим поразительным для всех органов восприятия моментальным соединением -реакцией, إذا كان أي شيء (и если иметь в виду его диплом инженера-химика), зрения, слуха и сознания и способностью взглянуть на полученное извне, забормотать результат реакциирезультат опыта, поставленного над собой или над миром.
Рейн не только радикально раздвинул поэтический словарь и звуковую палитру русской поэзиипричем (поскольку у нас любят приоритеты) сделал это гораздо раньше тех, кому расширение это официально приписывается; он расширилраскачалтакже и психологическую амплитуду русской лирики. Здесь с приоритетом, надо полагать, все в порядке, ибо оспаривать глубину отчаяния, чернеющую в этих стихах, и степень усталости от него мало кому из соотечественниковпадких до любых лавровпридет в голову. За четверть века лирический герой Рейна, هذا “Двух столиц неприкаянный житель” و “сам себе командир”, проделал довольно чудовищную эволюцию до обращенного к Творцу: “Или верни мне душу, / Или назначь никем” و — если уж мы заговорили об эволюции — إلى: “أنا — бульварная серая птица… ” Пение этой бульварной птицы поистине душераздирающе, не столько даже своим тембром, сколько тем, что в нем слышна не жалоба, но полное безразличие к своему щебету. При этом, зрению данной птицы присуща его неизменная ястребиная острота, придающая обычно стихотворениям Рейна сходство с живописью, — с тем, لكن, отличием, что задник в них всегда прописан гораздо отчетливее, чем передний план. В этой размытости переднего плана и, أولا, авторской в нем фигуры, сказывается то же самое равнодушие автора к своему лирическому герою, في النهاية — к самому себе. Существование подобного отношения к вещам, существование такого стихотворца усложняет жизнь современникам. В присутствии Рейна петь чистую радость жизнитак же, لكن, как и повествовать о ней в сугубо минорном ключепредставляется трудоемким. Если прежде бороться с этим можно было замалчиванием его творчества, непечатанием его стихотворений или кастрацией их в печати, теперь это осуществимо посредством упреков в старомодности его технических средств, в повторяемости сюжета и интонации. Основания для этих упреков, واحسرتاه, могут быть в лучшем случае чисто демографическими, т. فمن. опираться на появление на литературном поприще новых дарований, требующих к себе внимания. При всей естественности такого побуждения, уступка ему обещает дорого обойтись прежде всего именно самим этим новым дарованиям, ибо в каком бы жанре они ни выступали, у читателя будущего не будет иного выбора, кроме как воспринять их в качестве рейновских эпигонов.
В настоящем у Рейна вышли три сборника стихотворений; первый из них -когда автору исполнилось 50 سنوات. Публикацию двух последующих, с интервалами в приблизительно два года, следует, كما يبدو, рассматривать как торжество справедливости. للأسف, проблема с торжеством справедливости, غير, بحكم التعريف, بما فيه, что оно наступает всегда с опозданием. В данном случаес опозданием в четверть века. Выход в светБереговой полосы” و “Темноты зеркалс вышеупомянутым интервалом предполагает восстановление естественного процесса существования поэта в литературе. هذا, أخشى, не соответствует действительности. Мы имеем дело не с естественным процессом, но с его имитациейс мичуринской, إذا جاز التعبير, прививкой, клейких лепестков к сожженному дереву. Это звучит, يجب أن يكون, несколько мелодраматично, но слишком уж похоже на правду, чтоб от такого сравнения удержаться. Есть, к слову сказать, нечто труднопереносимое во всех этих нынешних запоздалых и посмертных публикациях: в жадности, с которой издательа зачастую и сам авторкидается на внезапно предоставившиеся возможности. Что-то в этом есть от вдовы, у которой появились деньги, и она принялась наверстывать упущенное: набросилась на тряпки и появляется везде. Достойней зачастую проходить всю жизнь в одном единственном, застиранном и перештопанном платье — أو, если уж действительно восторжествовала справедливость, издать страниц на двести-тристаИзбранное”. هذا, надо надеяться, еще произойдет с Рейном, ибо ни три упомянутых сборника, ни этот, к которому читатель сейчас читает предисловие, не дали и не дадут ему представления о масштабе и о значении этого поэта для русской словесности. Есть авторы, выгадывающие от собрания сочинений, и есть теряющиетакие, как Фет или Тютчев, и Рейн принадлежит к этой последней категории.

الأكثر زيارة الشعر برودسكي ل


كل الشعر (محتوى أبجديا)

اترك رد