traduire en:

4
6 juin 1972 année, примерно через сорок восемь часов после моего вынужденно спешного отъезда из России, я стоял с моим другом Карлом Проффером, профессором русской литературы Мичиганского университета (прилетевшим в Вену, чтобы меня встретить), перед летним домом Одена в деревушке Кирхштеттен, объясняя его владельцу причины нашего пребывания здесь. Эта встреча могла не произойти.
В Северной Австрии три Кирхштеттена, и мы проехали все три и уже собирались повернуть назад, когда машина въехала в тихую узкую деревенскую улочку и мы увидели деревянную стрелку-указатель, гласящуюОденштрассе”. Прежде она называлась (если я правильно помню) “Hinterholz”, потому что за лесом эта улица выходила к местному кладбищу. Переименование ее, apparemment, связано столько же с желанием жителей деревни отделаться от этогоmemento, mori”, сколько и с их уважением к великому поэту, живущему среди них. Поэт относился к этому со смешанным чувством гордости и смущения. Однако чувства более определенные были у него к местному священнику, которого звали Шикльгрубер. Оден не мог отказать себе в удовольствии называть егоОтец Шикльгрубер”.
Все это я узнал позже. Тем временем Карл Проффер пытался объяснить причины нашего пребывания там коренастому обливающемуся потом человеку в красной рубашке и широких подтяжках, с пиджаком в руках и грудой книг под мышкой. Человек только что приехал поездом из Вены и, поднявшись на холм, запыхался и не был расположен к разговору. Мы уже собирались отказаться от нашей затеи, когда он вдруг уловил, что говорит Карл Проффер, воскликнулНе может быть!” и пригласил нас в дом. Это был Уистан Оден, и было это меньше чем за два года до его смерти.
Позволю себе объяснить, как все это вышло. Еще в 1969 году Джордж Л. Клайн, профессор философии в Брин-Море, посетил меня в Ленинграде. Профессор Клайн переводил мои стихи на английский для издательстваПингвин”, et, когда мы обсуждали содержание будущей книги, он спросил меня, кого бы в идеале я желал видеть автором предисловия. Я предложил Одена, потому что в тогдашнем моем представлении Англия и Оден были синонимами. Но сама перспектива выхода моей книги в Англии в то время была совершенно нереальной. la seule, что сообщало этому предприятию сходство с реальностью, — его полнейшая беззаконность по советским нормам.
Тем не менее механизм был запущен. Одену дали прочесть рукопись, и она ему достаточно понравилась, чтобы написать предисловие. Так что, когда я попал в Вену, я имел при себе адрес Одена в Кирхштеттене. Оглядываясь назад и думая о разговорах, которые мы вели в течение трех последующих недель в Австрии и затем в Лондоне и Оксфорде, я слышу больше его голос, чем свой, bien que, должен сказать, я допрашивал его с пристрастием на предмет современной поэзии, особенно о самих поэтах. cependant, это было вполне понятно, потому что единственная английская фраза, в которой я знал, что не сделаю ошибки, была: “Мистер Оден, что вы думаете о…” — и дальше следовало имя.
peut-être, это было к лучшему, ибо что мог я сообщить ему такого, о чем бы он не знал уже так или иначе? Bien sûr, я мог бы ему рассказать, как я перевел несколько его стихотворений на русский язык и отнес их в один московский журнал, но случилось это в 1968 année. Советы вторглись в Чехословакию, и однажды ночью Би-Би-Си передала егоЧудовище делает то, что умеют чудовища…”, и это был конец данного предприятия. (История эта, probablement, расположила бы его ко мне, но я был не слишком высокого мнения об этих переводах в любом случае.) Что я никогда не читал удачного перевода его стихов ни на один язык, о котором имел какое-то представление? Он сам это знал, probablement, слишком хорошо. Что я обрадовался, узнав о его преданности триаде Кьеркегора, которая и для многих из нас была ключом к пониманию человеческого вида? Но я опасался, что не смогу это выразить.
Лучше было слушать. Поскольку я был русским, он обычно высказывался о русских писателях. “Я бы не хотел жить под одной крышей с Достоевским”, -заявлял он. ou: “Лучший русский писательЧехов”. — “Почему?” — “Он единственный из вас, у кого есть здравый смысл”. Или он задавал мне вопрос, qui, il semblait, больше всего озадачивал его в моем отечестве: “Мне говорили, что русские всегда крадут дворники с автомобилей. Почему?” Но мой ответпотому что нет запчастейне удовлетворял его; elle, évidemment, имел в виду более непостижимую причину, et, прочитав его, я почти начал понимать это сам. Затем он предложил перевести некоторые из моих стихов. Это меня сильно потрясло. Кто я такой, чтобы меня переводил Оден? Je savais, que, благодаря его переводам, стихи некоторых моих соотечественников сильно выгадали, хотя и не заслуживали того; тем не менее я как-то не мог допустить мысли, что он работает на меня. Поэтому я сказал: “Мистер Оден, что вы думаете оРоберте Лоуэлле?” — “Я не люблю мужчин, — последовал ответ, — которые оставляют за собой дымящийся шлейф плачущих женщин”.
В течение этих недель в Австрии он занимался моими делами с усердием хорошей наседки. Pour commencer, что мне необъяснимо стали поступать телеграммы и другая почта с указанием “en. X. Одену для И. Б.”. Затем он отправил в Академию американских поэтов просьбу предоставить мне некоторую финансовую помощь. Так я получил мои первые американские деньгитысячу долларов, pour être précis, — на которые я протянул до моей первой получки в Мичиганском университете. Он поручил меня своему литературному агенту, инструктировал меня, с кем встречаться, а кого избегать, знакомил со своими друзьями, защищал от журналистов и с сожалением говорил о том, что оставил свою квартиру возле Святого Маркакак будто я собирался поселиться в его Нью-Йорке. “Для вас это было бы хорошо. Pas moins parce que, что там рядом армянская церковь, а службу лучше слушать, когда не понимаешь слов. Вы же не знаете армянского? ” Я не знал.
Затем из Лондона пришло — en. X. Одену для И. B. — приглашение принять участие в Международном фестивале поэзии в Куин-Элизабет-Холле, и мы заказали билеты на один и тот же рейс Британской авиакомпании. В это время у меня появилась возможность хотя бы частично отблагодарить его. Случилось так, что во время моего пребывания в Вене я познакомился с семьей Разумовских (потомками графа Разумовского, по заказу которого Бетховен писал квартеты). Одна из них, Ольга Разумовская, работала на австрийских авиалиниях. Узнав о том, что Оден и я летим одним рейсом в Лондон, она позвонила в Британскую компанию и попросила принять этих двух пассажиров по-королевски. Что мы и получили. Оден был доволен, а я горд.
Несколько раз за это время он требовал, чтобы я звал его по имени. naturellement, я сопротивлялсяи не только из-за моего преклонения перед этим поэтом, но и из-за разницы в возрасте: русские ужасно щепетильны в таких вещах. В конце концов в Лондоне он сказал: “Так не пойдет. Или вы будете называть меня Уистан, или мне придется обращаться к вам: мистер Бродский”. Эта перспектива показалась мне столь нелепой, что я сдался. “bien, Уистан, — сказал я, — как скажете, Уистан”. После чего мы пошли на чтения. Он облокотился на кафедру и добрых полчаса наполнял зал строчками, которые помнил наизусть. Если я и желал когда-нибудь, чтобы время остановилось, то именно тогда, в этом большом темном зале на южном берегу Темзы. malheureusement, этого не произошло. Но годом позжеза три месяца до его смерти в австрийской гостиницемы снова читали вместе. В том же зале.
5
К тому времени ему было почти шестьдесят шесть. “Мне пришлось переехать в Оксфорд. Я здоров, но мне необходимо, чтобы за мной кто-то присматривал”. Насколько я мог понять, посещая его там в январе 1973 année, за ним присматривали лишь четыре стены коттеджа шестнадцатого века, предоставленного ему колледжем, и одна прислуга. В столовой преподаватели оттесняли его от стола с едой. Я предположил, что это просто школьные манеры англичан, мальчишки остаются мальчишками. cependant, глядя на них, я не мог не вспомнить еще одно из уистановских ослепительных приближений: “тривиальность песка”.
Это дурачество было просто одной из вариаций на тему: “Общество не имеет обязательств перед поэтом”, особенно перед старым поэтом. То есть общество охотно прислушивается к политику того же возраста, или даже старше, но не к поэту. Тому есть разные причины, от антропологических до подхалимских. Но вывод прост и неизбежен: общество не имеет права жаловаться, если политик его надует. pour, как однажды это выразил Оден в своемРембо”:
Но в ребенке этом ложь ритора
Лопнула, как труба: холод создал поэта.
(Подстрочный перевод)
Если ложь взрывается таким образом вэтом ребенке”, то что же происходит с нею в старике, который острее чувствует холод? Как бы самонадеянно это ни звучало в устах иностранца, трагическим достижением Одена как поэта было именно то, что он освободил свой стих от обмана любого вида, будь он риторическим или бардовским. Подобные вещи отчуждают не только от коллег-преподавателей, но и от собратьев по перу, ибо в каждом из нас сидит прыщавый юнец, жаждущий бессвязного пафоса.
Заделавшись критиком, этот апофеоз прыщей видит в отсутствии пафоса дряблость, неряшливость, болтовню, распад. Таким, как он, не приходит в голову, что стареющий поэт имеет право писать хужеесли он действительно пишет хужечто нет ничего менее приятного, чем неприличествующие старостиоткрытие любвии пересадка обезьяньих желез. Между шумливым и мудрым публика всегда выберет первого (и не потому, что такой выбор отражает ее демографический состав или из-за романтического обыкновения самих поэтов умирать молодыми, но вследствие присущего виду нежелания думать о старости, не говоря уже о ее последствиях). Печально в этой приверженности к незрелости то, что сама она есть состояние далеко не постоянное. frère, если б оно было таковым! Тогда все можно было бы объяснить присущим виду страхом смерти. Тогда все этиИзбранныестольких поэтов были бы такими же безобидными, как жители Кирхштеттена, переименовавшие свойHinterholz”. Если бы это было лишь страхом смерти, то читатели и особенно восторженные критики должны были бы безостановочно кончать с собой, следуя примеру их любимых молодых авторов. Но этого не происходит.
Подлинная история этой приверженности нашего вида к незрелости гораздо печальней. Она связана не с неохотой человека знать о смерти, но с его нежеланием слышать о жизни. Однако невинностьпоследнее, что может поддерживаться естественно. Вот почему поэтовособенно тех, что жили долгоследует читать полностью, а не в избранном. Начало имеет смысл только если существует конец. pour, в отличие от прозаиков, поэты рассказывают нам всю историю: не только через свой действительный опыт и чувства, mais — и это наиболее для нас важнопосредством языка, то есть через слова, которые они в конечном счете выбирают.

La plupart ont visité la poésie de Brodsky


Toute poésie (contenu par ordre alphabétique)

Laisser un commentaire