Translate to:

Что до первой половины вопроса, то можно удовлетвориться ссылкой на 38-ю строчку изНа смерть князя Мещерского” D. R. Державина1. На вторую -лучше всех отвечает сама Цветаева, и немного ниже мы обратимся к цитатам. Покамест же хотелось бы высказать предположение, что навык отстраненияот действительности, от текста, от себя, от мыслей о себеявляющийся едва ли не первой предпосылкой творчества и присущий в определенной степени всякому литератору, развился в случае Цветаевой до стадии инстинкта. the, что начиналось как литературный прием, превратилось в форму существования. И не только потому, что она была от многого (включая Отечество, читателей, признание) физически отстраняема. И не потому, что на ее век выпало слишком много того, от чего можно только отстраниться, необходимо отстраниться. Вышеупомянутая трансформация произошла потому, что Цветаева-поэт была тождественна Цветаевой-человеку; между словом и делом, между искусством и существованием для нее не стояло ни запятой, ни даже тире: Цветаева ставила там знак равенства. Отсюда следует, что прием переносится в жизнь, что развивается не мастерство, а душа, what, eventually, это одно и то же. До какого-то момента стих выступает в роли наставника души; then — и довольно скоро — conversely. “Новогоднееписалось тогда, когда душе уже давно стало нечему учиться у литературы, даже у Рильке. Потому-то и оказалось возможным для автораНовогоднегоне только увидеть мир глазами покинувшего этот мир поэта, но и взглянуть на самого поэта со стороны, from the outside — оттуда, где душа этого поэта еще не побывала. In other words, качество зрения определяется метафизическими возможностями индивидуума, that, in turn, являются залогом бесконечности если не математической, то вокальной.
Так начинается это стихотворениес сочетания крайних степеней отчаяния и отстранения. Психологически это более чем оправдано, ибо последнее часто является прямым следствием и выражением первого; особенно в случае чьей-либо смерти, исключающей возможность адекватной реакции. (Не есть ли искусство вообще замена этой несуществующей эмоции? И поэтическое искусство в особенности? И если это так, не является ли жанр стиховна смерть поэтакак бы логическим апофеозом и целью поэзии: жертвой следствия на алтарь причины?). Взаимная их зависимость настолько очевидна, что трудно порой избежать отождествления отчаяния с отстранением. Anyway, постараемся не забывать о родословной последнего, говоря о “New Year”: отстранение является одновременно методом и темой этого стихотворения.
Дабы не соскользнуть в патетику (чем развитие метафорыродиныодной из звездмогло быть чревато), а также в силу своей склонности к конкретному, к реализму, Цветаева посвящает следующие шестнадцать строк довольно подробному описанию обстоятельств, при которых она узнала о смерти Рильке. Экстатичности предыдущих 8 строк в этом описании (данном в форме диалога с посетителем — M. Слонимом, — предлагающим ейдать статьюо Рильке) противопоставляется буквализм прямой речи. Естественность, непредсказуемость рифм, оснащающих этот диалог, отрывистость реплик сообщают этому пассажу характер дневниковой записи, почти прозаическую достоверность. В то же время динамика самих реплик, усиливаемая как их односложностью, так и диалектичностью их содержания, порождает ощущение скорописи, желания поскорее отделаться от всех этих деталей и перейти к главному. Стремясь к эффекту реалистичности, Цветаева пользуется любыми средствами, главное из которыхсмешение языковых планов, позволяющее ей (иногда в одной строчке) передать всю психологическую гамму, порождаемую той или иной ситуацией. So, перебрасываясь с требующим статьи посетителем, она узнает о месте, где Рильке умер, — пансионе Valmont, около Лозанны, и следует назывное предложение, возникающее даже без подготавливающего такую информацию вопроса “Where”:
В санатории.
И сразу же вслед за этим автор, уже отказавшийсядаватьстатью, t. it is. не желающий обнажать чувств публично и поэтому же скрывающий их от собеседника, добавляет в скобках:
(В раю наемном).
it — существенный сдвиг от пусть лихорадочного, но все-таки цивильного тона диалога: сдвиг к вульгарности, почти базарный, бабий выкрик (cf.. стандартноеАблакатнаемная совесть”). Данный сдвигназовем его отстранением внизпродиктован уже не просто стремлением скрыть свои чувства, но унизить себяи унижением от оных чувств защититься. Дескать, “это не я, это кто-то другой страдает. Я бы так не могла…”. However, даже в этом самобичевании, в отказе от себя, в вульгарности, поэтическое напряжение не ослабевает, и свидетельством тому слово “paradise”. Ибо идея стихотворенияописание “of light”, источником представлений о котором является “this”. Грубость ощущений, but, свидетельствует не столько об их силе, сколько об их приблизительности, AND, exclaiming “В раю наемном”, автор косвенно указывает на свое еще не совершенное представление отом свете”, на уровень понимания, на котором он еще находится; t. it is. на необходимость дальнейшей разработки темы, what, Firstly, требует сама скорость стиха, набираемая нагромождением односложных.
С наступающим! (Рождался завтра!) –
Рассказать, что сделала узнав про…?
ТссОговорилась. По привычке.
Жизнь и смерть давно беру в кавычки,
Как заведомо-пустые сплеты.
На протяжении всего стихотворения Цветаева ни разу не прибегает к словосочетаниютвоя смерть”. Она уклоняется от этого даже тогда, когда строка это позволяет; хотя спустя несколько дней после написанияНовогоднегоона пишет короткое эссе, которое так и называется: “Твоя смерть”. Дело нестолько в суеверном нежелании признания за смертью права собственности на Рильке — or: за нимна смерть. Автор просто отказывается забивать своими руками этот последний психологический гвоздь в гроб поэта. Прежде всего потому, что подобное словосочетаниепервый шаг к забвению, к одомашниванию — t. it is. к непониманиюкатастрофы. Besides, because, что невозможно говорить о физической смерти человека, не говоря -потому что не знаяо его физической жизни. В таком случае смерть Рильке приняла бы абстрактный характер, против чего Цветаева восстала бы просто как реалист. В результатесмерть превращается в объект догадок в той же мере, в какой и жизнь Рильке была их объектом. То есть выражениетвоя смертьоказывается столь же неприменимым и бессодержательным, как итвоя жизнь”. Но Цветаева идет несколько дальше, и тут начинается то, что мы можем назватьотстранением вверхи цветаевской исповедью.
Жизнь и смерть давно беру в кавычки,
Как заведомо-пустые сплеты.
Буквальное значение этих строка Цветаеву всегда следует понимать именно не фигурально, а буквальнотак же как, let us say, и акмеистов -следующее: “a life” and “death” представляются автору неудачной попыткой языка приспособиться к явлению, и более тогопопыткой, явление это унижающей тем смыслом, который обычно в эти слова вкладывается: “заведомо пустые сплеты”. То есть жизнь имярека еще не есть Бытие, со всеми вытекающими из этого и для смерти имярека последствиями. “Сплеты” — либо архаическоесплетни”, or — просторечноесплетения” (обстоятельств, отношений и т. d.); anyway, “заведомо пустые” — эпитет чрезвычайно уместный. Ключевым же словом здесь являетсядавно”, ибо указывает на повторимость, массовый характерсплетов”, компрометирующих “a life” and “death” и делающих их неприложимыми к Рильке.
Помимо всего прочего, лирическая героиняНовогоднего” — сама Цветаева, poet; и как поэт она относится с предубеждением к этим двум словам, выхолощенным не только смыслом, вкладываемым в них столь долго и столь многими, но и своим весьма частым их употреблением. Это и заставляет ее прерваться на полуслове и приложить к губам палец:
ТссОговорилась. По привычке.
it — одно из многих восстаний поэта против себя, типичных для цветаевской лирики. Восстания эти продиктованы тем же самым стремлением к реалистичности, которое ответственно за смешение языковых планов. Цель всех этих приемов — or: движений душиизбавить свою речь от поэтической априорности, продемонстрировать присутствие здравого смысла. In other words — поставить читателя в максимальную зависимость от сказанного. Цветаева не играет с читателем в равенство: она себя к нему приравниваетлексически, логически, и ровно настолько, чтоб дать ему возможность следовать за собою.
Жизнь и смерть произношу с усмешкой
Скрытою
добавляет она ниже, как бы разжевывая читателю значение предыдущих строчек. Из этих же соображений исходяи потому что посетитель в начале стихотворения предлагает ейдать статью” — Цветаева прибегает к интонациимаскеберущего интервью журналиста:
Now — как ехал?
Как рвалось и не разорвалось как
A heart? Как на рысаках орловских,
От орлов — He said — не отстающих,
Дух захватывалоили пуще?
Слаще?
Эвфемистичность этогокак ехал” (on “новое место”, t. it is. в небо, рай и т. d.), равно и последующая перифраза из самого Рилькесуть попытка контроля чувств, выходя щих несколькими строчками ранее из повиновения при ответе наРассказать, что сделала, узнав про…”:
Ничего не сделала, но что-то
Сделалось, без звука и без эха
Делающее!
Now — как ехал?
Цветаева прибегает здесь к графическому перебою, подчеркивающему и обрыв предыдущей интонации, и физический отрыв содержания: up (в сознании читателя) потому что вниз (on paper). С этого момента стихотворение начинает двигаться только в этом направлении, и если и замирает где для лирического отступления или для снижения тона, то это происходит в сферах столь высоких, что топографическое членение представляется бессмысленным. Отчасти это имеет в виду сама Цветаева, замечая вместо ответа на ею же поставленный вопрос “…пуще? Слаще?”:
Ни высот тому, ни спусков.
На орлах летал заправских русских
Who.
То есть что для человека с опытом жизни в России, с опытом метафизическихрусских горок”, всякий ландшафт, включая потусторонний, представляется заурядным. And further,, с горечью и гордостью патриота Цветаева добавляет:
Связь кровная у нас с тем светом:
На Руси бывалтот свет на этом
Зрел.
it — патриотизм не квасной и лаже не либеральный, окрашенный, usually, в сардонические тона; это патриотизмметафизический. “На Руси бывалтот свет на этом / Зрел”. — Эти слова продиктованы ясным сознанием трагичности человеческого существования вообщеи пониманием России как наиболее абсолютного к нему приближения.
Эта строка начисто снимает бессодержательные рассуждения о том, what “Цветаева не приняла Революцию”. Разумеется не приняла: for “принятьсмертоубийствонезависимо от идеалов, во имя коих оно совершается, -значит оказаться его соучастником и предателем мертвых. “Принятьтакое равносильно утверждению, что мертвые хуже оставшихся в живых. Подобноепринятие” — позиция превосходства, занимаемая большинством (живых) по отношению к меньшинству (мертвых) — t. it is. наиболее отвратительная форма нравственного разврата. Для любого человеческого существа, воспитанного на христианских нормах этики, подобноеприятиенемыслимо, и обвинения в политической слепоте или непонимании исторических процессов, выразившихся в неприятии, оборачиваются похвалой нравственной зрячести данного индивидуума.
На Руси бывалтот свет на этом/ Зрел” — не так уж далеко отВсю тебя, земля родная/ В рабском платье Царь Небесный/ Исходил, благословляя” or “В Россию можно только верить”. Цитируемая цветаевская строчка свидетельствует о том, что она совершила нечто большее, чем не приняла Революцию: она ее поняла. Как предельноедо костиобнажение сущности бытия. AND, possibly, этим продиктован глаголбывал”, относящийся не столько к визитам Рильке в Россию (at 1899 and 1900 year), сколько к самой Цветаевой, оказавшейся вне России. Возможно также, что следующее заЗрелвосклицаниеНалаженная перебежка!” — t. it is. легкость перемещения с этого света на тотявляется отчасти эхом скорого на руку революционного правосудия. И тем естественнее идущее сразу же заперебежкой”:
Жизнь и смерть произношу с усмешкой
Скрытоюсвоей ея коснешься!
Жизнь и смерть произношу со сноской.
Звездочкою

Most visited Brodsky's poetry


All poetry (content alphabetically)

Leave a Reply