Translate to:

Цветаева и вообще была чрезвычайно склонна к стилизации: русской архаики — “Tsar Maiden”, “Lebedynыy state” and so on. d., — французского Ренессанса и Романтизма — “Феникс” (“End of Casanova”), “blizzard”, -немецкого фольклора — “ratter” — и проч. Независимо, but, от культуры, к которой она обращалась, независимо от конкретного содержания ичто важнеенезависимо от чисто внутренних, эмоциональных причин, заставлявших ее прибегать к той или иной культурной маске, — любая тема преломлялась, чисто фонетически, в трагическом ключе. Дело было, apparently, не только в интуитивном (initially) и физическом (later) ощущении эпохи, но в общем тонефонерусской поэтической речи начала столетия. Всякое творчествореакция на предшественников, и чисто лингвистически гармонический застой символизма требовал разрешения. У всякого языка, в особенности же у языка поэтического, всегда есть вокальное будущее. Творчество Цветаевой и явилось искомым вокальным разрешением состояния поэтической речи, но высота ее тембра оказалась столь значительной, что разрыв не только с читательской, но и с писательской массой был неизбежен. Новый звук нес не просто новое содержание, но новый дух. В голосе Цветаевой звучало нечто для русского уха незнакомое и пугающее: неприемлемость мира.
Это была не реакция революционера или прогрессиста, требующих перемен к лучшему, и не консерватизм или снобизм аристократа, помнящего лучшие дни. На уровне содержания речь шла о трагичности существования вообще, вне зависимости от временного контекста. На уровне же звукао стремлении голоса в единственно возможном для него направлении: up. О стремлении, подобном стремлению души к своему источнику. Пользуясь собственными словами поэта, about “тяготении от /земли, над землей, прочь от/ и червя, и зерна”. К этому следовало бы добавить: от самой себя, от своей же гортани. Чистота (как, however, и частота) вибрации этого голоса была сродни эхо-сигналу, посылаемому в математическую бесконечность и не находящему отражения или, находя его, тотчас же от него отказывающемуся. Но признавая, что этот отказ голоса от мира действительно является лейтмотивом цветаевского творчества, необходимо отметить, что речь ее была абсолютно чужда какой бы то ни былонадмирности”. Ровно наоборот: Tsvetaeva — поэт в высшей степени посюсторонний, конкретный, точностью деталей превосходящий акмеистов, афористичностью и сарказмомвсех. Сродни более птице, чем ангелу, ее голос всегда знал, над чем он возвышен; I knew, what — there, down below (Verneuil, what — there — не дано). because, can, и поднимался он все выше, дабы расширить поле зрения, — на деле же расширяя только круг тех мест, где отсутствовало искомое. Потому и взлетает ее хорей в первой строкеНовогоднего”, заглушая короткое рыдание восклицательным знаком.
Таких строк в “New Year” — 194. Анализ любой из них занял бы не меньше места, чем разбор первой. Basically, так это и должно быть, ибо поэзияискусство конденсации, сужения. Самое интересное для исследователяи для читателявернутьсяназад по лучу”, т. it is. проследить, как эта конденсация протекала, с какого момента в общей для всех нас раздробленности для поэта начинает прорезаться языковой знаменатель. but, сколь бы ни был вознагражден исследователь в ходе этого процесса, самый процесс все-таки подобен расплетанию ткани, и мы постараемся от этой перспективы уклониться. Мы остановимся только на нескольких высказываниях Цветаевой, сделанных по ходу этого стихотворения и проливающих свет на ее отношение к вещам вообще и на психологию и методологию творчества в частности. Высказываний этого рода в “New Year” — множество, но еще больше самих средствметрических ухищрений, рифм, enjambement’ов, звукописи и т. P., которые говорят нам о поэте больше, чем самая искренняя и широковещательная декларация.
Чтоб далеко не ходить за примерами, обратимся к enjambement’у между второй, третьей и четвертой строкамиНовогоднего”:
Первое письмо тебе на новом
Недоразумение, что злачном
(Злачномжвачном) месте зычном, месте звучном,
Как Эолова пустая башня.
Этот отрывокзамечательная иллюстрация характерной для цветаевского творчества многоплановости мышления и стремления учесть все. Цветаева -поэт весьма реалистический, поэт бесконечного придаточного предложения, poet, не позволяющий ни себе, ни читателю принимать что-либо на веру.
Главной ее задачей в этих строках было заземлить экстатичность первой: “С Новым годом — light — краемкровом!”. Для этого она прибегает к прозаизму, именуя “other world” “новым местом”. Однако она идет дальше нормальной прозаизации. Повторяющееся в словосочетанииновом местеприлагательное достаточно тавтологично само по себе, и этого одного было бы достаточно для эффекта снижения: тавтологичностьновогоуже сама компрометируетместо”. Но априорная позитивность, присутствующая помимо воли автора в выраженииновое место” — особенно в применении ктому свету” — вызывает в ней прилив сарказма, and “новое местоприравнивается поэтом к объекту туристического паломничества (что оправдано множественностью смерти как феномена) посредством эпитетазлачный”. Это тем более замечательно, what “злачный”, undoubtedly, пришел из православной заупокойной молитвы (“…в месте злачнем, в месте покойнем…”). Tsvetaeva, but, откладывает требник в сторону хотя бы уже потому, что Рильке не был православным, и эпитет возвращается в свой низменный современный контекст. Сходствотого светачуть ли не с курортом усугубляется внутренней рифмой следующего прилагательного — “жвачном”, за которым следуютзычном” and “звучном”. Нагромождение прилагательных и в нормальной речи всегда подозрительно. В стихотворении же это особенно настораживаети не без причины. Ибо употреблениезычногознаменует здесь начало перехода от сарказма к обще-элегической интонации.
Зычный”, of course, еще продолжает тему толпы, базарности, введеннуюзлачнымжвачным”, but this — уже другая функция ртафункция голоса в пространстве, усиленная последним эпитетом — “звучным”; да и пространство само расширено видением одинокой в нем башни (Эоловой). “Пустой” — т. it is. населенной ветромт. it is. обладающей голосом. “Новое местопонемногу начинает приобретать чертытого света”.
In theory, эффект снижения мог быть достигнут уже самим enjambement’ом (новом/месте). Цветаева пользовалась этим приемом -переносом строкистоль часто, что enjambement, in turn, может считаться ее автографом, ее отпечатком пальцев. But, possibly, именно из-за частоты употребления прием этот недостаточно ее удовлетворял и ей потребовалосьодушевитьего двойными скобкамиэтим сведенным к минимуму лирическим отступлением. (Цветаева вообще, как никто другой, злоупотребляла полиграфическими средствами выражения придаточных аспектов речи.)
Однако главной причиной, побудившей ее растянуть enjambement на три строки, была не столько опасность клише, таившаяся (при всей ироничности тона) в словосочетанииновое место”, сколько неудовлетворенность автора заурядностью рифмыкровомновом”. Ей не терпелось сквитаться, и через полторы строки она действительно сквитывается. Но пока этого не произошло, автор подвергает жесточайшему разносу каждое собственное слово, каждую собственную мысль; то есть комментирует себя. more precisely, however: слух комментирует содержание.
Ни у одного из цветаевских современников нет этой постоянной оглядки на сказанное, слежки за самим собой. Благодаря этому свойству (характера? eyes? hearing?) стихи ее приобретают убедительность прозы. they — особенно у зрелой Цветаевойнет ничего поэтически априорного, ничего не поставленного под сомнение. Стих Цветаевой диалектичен, но эта диалектика диалога: смысла со смыслом, смысла со звуком. Цветаева все время как бы борется с заведомой авторитетностью поэтической речи, все время старается освободить свой стих от котурнов. Главный прием, к которому она прибегает особенно часто в “New Year”, — уточнение. В следующей за “…Как Эолова пустая башнястроке она, как бы перечеркивая уже сказанное, откатывается к началу и начинает стихотворение заново:
Первое письмо тебе с вчерашней,
На которой без тебя изноюсь,
Родины
Стихотворение разгоняется снова, но уже по проложенным стилистикой предыдущих строчек и предыдущей рифмой рельсам. “На которой без тебя изноюсьвклинивается в enjambement, не столько подчеркивая личную эмоцию автора, сколько отделяявчерашнейотродины” (here — в понимании земли, планеты, мира). Эта пауза междувчерашней” and “родиныувиденауслышанауже не автором, но адресатом стихотворенияРильке. Цветаева здесь уже смотрит на мир, and including — на себя, не своими, но его глазами: т. it is. by. Это, possibly, — единственная форма нарциссизма, ей свойственная; and, perhaps, что одной из побудительных причин к написаниюНовогоднегобыл именно этот искусвзглянуть на себя со стороны. Anyway, именно потому, что она стремится дать здесь картину мира глазами его покинувшего, Цветаева и отделяетвчерашнейотродины”, в то же самое время мостя дорогу для одного из самых пронзительныхпервого среди многихмест в стихотворении, где она и сквитываетсяс самой собоюза незатейливость рифмы в первых двух строчках. За придаточной неловкостью вклинившегосяНа которой без тебя изноюсьследует
Родинытеперь уже с одной из
Звезд
Это ошеломляет. For — одно дело взглянуть на себя со стороны. Finally, она занималась этим так или иначе всю жизнь. Взглянуть на себя глазами Рильке — other. Но и этим, presumably, она занималась довольно часто, если учесть ее отношение к этому поэту. Взглянуть же на себя глазами странствующей в пространстве души мертвого Рильке, и при этом увидеть не себя, но покинутыйим — world — для этого требуется душевная оптика, об обладании которой кем-либо мы не имеем сведений. Читатель к такому повороту событий не подготовлен. rather, нарочитая неловкостьНа которой без тебя изноюсьподготавливает его к чему угодно, но не к разгоняющемуся дактилизмуРодиныи уже подавно не к замечательной составной рифмеодной из”. AND, of course, менее всего он ожидает, what the “одной из…” последует это односложное как взрыв — “Звезд”. Он еще убаюкан по-домашнему звучащейвчерашней”, еще медлит над чуть манернымизноюсь”, когда на него обрушивается вся динамика и вся бесповоротностьРодинытеперь ужеодной из / Звезд”. После двух разорванных enjambement’ов он менее всего подготовлен к третьемутрадиционному.
Возможно также, что перенос этот — a gift, тайный знак, подаваемый Цветаевой Рильке в ответ на его к ней элегию, написанную и присланную Цветаевой летом того же 1926 of the year, третья строчка которой тоже начинается enjambement’ом со звездой:
O die Verluste ins All, Marina, die sturzenden Sterne!
wir vermehren es nicht, wohin wir uns werfen, zu welchem
Sterne hinzu! Im Ganzen ist immer schon alles gezahlt.
О растворенье в мирах, Marina, падучие звезды!
Мы ничего не умножим, куда б ни упали, какой бы
новой звездой! в мирозданье давно уж подсчитан итог!
* Перевод А. Карельского
Вряд ли существуют два более разнесенных между собой в человеческом сознании понятия, than “родина” (читай: land) and “звезда”. Приравнивание их друг к другу уже само по себе является насилием над сознанием. Но чуть пренебрежительноеодной из…”, уменьшая извезду” and “родину”, как бы компрометирует их обоюдную значительность и унижает насилуемое сознание. Хотелось бы при этом отметить тактичность Цветаевой, не педалирующей ни здесь, ни позже в стихотворении своей участи изгнанницы и ограничивающей значениеродины” and “stars” контекстом, возникшим в результате смерти Рильке, а не в результате ее собственных перемещений. However, трудно полностью отделаться от впечатления, что описываемая перспектива содержит в себе косвенный автобиографический элемент. Ибо качество зрениявидения -приписываемое автором своему адресату, порождено не одной только душевной привязанностью к последнему. Во всякой привязанности центром тяжести, usually, является не объект, а существо привязавшееся: даже если речь идет о привязанности одного поэта к другому, главный вопрос: как емумои стихи?
Что же касается той степени отчаяния при утрате любимого существа, которая выражается в нашей готовности поменяться с ним местами, то заведомая неосуществимость подобного пожелания сама по себе достаточно утешительна, ибо служит неким эмоциональным пределом, избавляющим воображение от дальнейшей ответственности. Качество же видения, ответственное за восприятиеродиныкакодной из звезд”, свидетельствует не только о способности автораНовогоднегок перемене мест вычитаемых, но и о способности ее воображения покинуть своего героя и взглянуть даже на него со стороны. Ибо это не столько Рильке, which the “видитсвою вчерашнюю родину как одну из звезд, сколько автор стихотворениявидитРилькевидящим” all this. И возникает естественный вопрос: где находится автор? и как он там оказался?

Most visited Brodsky's poetry


All poetry (content alphabetically)

Leave a Reply