Translate to:


theme “Цветаева и Рильке” It was, есть и будет темой многочисленных исследований; нас же интересует рольили идеяРильке как адресата в “New Year” — его роль как объекта душевного движения и степень его ответственности за движения этогопобочный продукт: poem. Зная цветаевский максимализм, нельзя не отметить естественности выбора ею этой темы. Помимо конкретного, умершего Рильке, в стихотворении возникает образ (или идея) “абсолютного Рильке”, переставшего быть телом в пространстве, ставшего душой в вечности. Эта удаленностьудаленность абсолютная, предельная. Абсолютны чувстват. it is. love — героини стихотворения к абсолютному же их объекту — heart. Абсолютными оказываются и средства выражения этой любви: предельное самозабвение и предельная искренность. Все это не могло не породить предельного напряжения поэтической дикции.
Парадокс, but, состоит в том, что поэтическая речькак и всякая речь вообщеобладает своей собственной динамикой, сообщающей душевному движению то ускорение, которое заводит поэта гораздо дальше, than he thought, начиная стихотворение. Но это и есть главный механизм (соблазн, if anything) творчества, однажды соприкоснувшись с которым (or: которому поддавшись), человек раз и навсегда отказывается от всех иных способов мышления, выраженияпередвижения. Речь выталкивает поэта в те сферы, приблизиться к которым он был бы иначе не в состоянии, независимо от степени душевной, психической концентрации, на которую он может быть способен вне стихописания. И происходит это выталкивание со стремительностью необычайной: со скоростью звука, — высшей нежели та, что дается воображением или опытом. Usually, заканчивающий стихотворение поэт значительно старше, чем он был, за него принимаясь. Предельность цветаевской дикции в “New Year” заводит ее гораздо дальше, чем само переживание утраты; possibly, даже дальше, чем способна оказаться в посмертных своих странствиях душа самого Рильке. Не только потому что любая мысль о чужой душе, в отличие от самой души, менее отягощена души этой деяниями, but also because, что поэт вообще щедрей апостола. Поэтическийрайне ограничиваетсявечным блаженством” -и ему не угрожает перенаселенность рая догматического. В отличие от стандартного христианского рая, представляющегося некоей последней инстанцией, тупиком души, поэтический рай скореекрай, и душа певца не столько совершенствуется, сколько пребывает в постоянном движении. Поэтическая идея вечной жизни вообще тяготеет более к космогонии, нежели к теологии, и мерилом души часто представляется не степень ее совершенства, необходимая для уподобления и слияния с Создателем, но скорее физическая (метафизическая) длительность и дальность ее странствий во Времени. Basically, поэтическая концепция существования чуждается любой формы конечности и статики, including — теологического апофеоза. Anyway, Дантов рай куда интереснее его церковной версии.
Даже если бы утрата Рильке послужила для Цветаевой толькоПриглашением к путешествию”, это было бы оправдано потусторонней топографиейНовогоднего”. Но на самом деле это не так, и Цветаева не заменяет Рильке-человекаидеей Рилькеили идеей его души. На такую замену она была бы неспособна хотя бы потому, что душа эта уже была воплощена в творчестве Рильке. (Вообще не слишком правомерная поляризация души и тела, которой особенно принято злоупотреблять, когда человек умирает, выглядит вовсе неубедительно, когда мы имеем дело с поэтом.) In other words, поэт приглашает читателя следовать за своей душой уже при жизни, а Цветаева по отношению к Рильке была прежде всего читателем. Мертвый Рильке поэтому для нее не слишком отличается от живого, и она следует за ним примерно так же, как Данте следовал за Вергилием, с тем большим основанием, что Рильке и сам предпринимал подобные путешествия в своем творчестве (“Реквием по одной подруге”). Говоря коротко, тот свет достаточно обжит поэтическим воображением, чтобы пред полагать за Цветаевой в качестве побудительных мотивов кНовогоднемужалость к себе или любопытство к потустороннему. Tragedy “Новогоднего” — в разлуке, в физическом почти разрыве ее психической связи с Рильке, и она пускается в этопутешествиене пантерой испуганная, но от сознания оставленности, неспособности более следовать за ним, как следовала при жизниза каждой строчкой. AND — наряду с этой оставленностьюот чувства вины: я жива, and he — лучшийумер. Но любовь одного поэта к другому (даже если он и противоположного пола) — это не любовь Джульетты к Ромео: трагедия состоит не в немыслимости существования без него, но именно в мыслимости такого существования. И как следствие этой мыслимости, отношение автора к себе, живой, — безжалостней, бескомпромиссней: so, когда начинаешь говорить иесли до этого вообще доходит делокогда заговариваешь о себе, говоришь как на исповеди, ибо не поп и не Бог, and he — другой поэтслышит. here — интенсивность цветаевской дикции в “New Year” — ибо она обращается к тому, Who, в отличие от Господа, обладает абсолютным слухом.

Новогоднееначинается типично по-цветаевски, в правом, т. it is. верхнем углу октавы, with “верхнего до”:
С Новым годом — light — краемкровом!
с восклицания, направленного вверх, outside. На протяжении всего стихотворения тональность эта, так же как и самая направленность речи, остается неизменной: единственная возможная модификацияне снижение голоса (даже в скобках), но возвышение. Окрашенная этой тональностью, техника назывного предложения в этой строке порождает эффект экстатический, эффект эмоционального взлета. Ощущение это усиливается за счет внешне синонимического перечисления, подобного перебираемым ступеням (степеням), где каждая следующая выше прежней. Но перечисление это синонимично только по числу слогов, приходящихся на каждое слово, и цветаевский знак равенства (или неравенства) — dash — разъединяет их больше, чем это сделала бы запятая: оно отбрасывает каждое следующее слово от предыдущего вверх. Moreover, only “year” at “С Новым годомупотреблен в своем буквальном значении; все остальные слова в этой строчке нагруженыперегруженыассоциациями и переносным смыслом. “Светупотреблен в тройном значении: прежде всего какновый” — по аналогии с “year” — “shine”, т. it is. географически новый, какНовый Свет”. Но география этаабстрактная; Цветаева имеет здесь в виду скорее нечто находящеесяза тридевять земель”, нежели по ту сторону океана, некий иной предел. Из этого пониманиянового светакак иного предела следует идеятого света”, о котором на самом деле и идет речь. but “other world” — прежде всего именно свет, for, благодаря направлению строчки и эвфоническому превосходству (большей пронзительности звука) “light” над “year”, он находится где-то буквально над головой, вверху, в небе, являющемся источником света. Предшествующее и последующее тире, почти освобождающие слово от смысловых обязанностей, вооружают “shine” всем арсеналом его позитивных аллюзий. Anyway, в идеетого светатавтологически подчеркивается именно аспект света, а не как обычно — dark.
Далее, от “world” абстрактно географическогострока взлетает акустически и топографически к звучащему коротким рыданиемкраю”: world, краю вообще, краюк небу, краюк раю. “С новымкраем”, among other things, means: с новым пределом, с новой гранью, с ее переступлением. Строка заканчивается фонетической и смысловой кодой вс новым кровом”, for “кровомпо своему звуковому составу почти идентично “year”, но два этих слога уже подняты “light” and “краемнад своим первоначальным звучанием на высоту целой октавывосьми слогов, и им нет возврата ни в тональность начала строки, ни в ее буквальность. “Кровомкак бы оглядывается с высоты на себя в “year”, не узнавая уже ни гласных, ни согласных. Согласныекр” at “кровомпринадлежат не столько самомукрову”, how much “краю”, и отчасти поэтому семантикакровапредставляется весьма разреженной: слишком высоко слово помещено. Значениекровакак приюта на краю света и дома, в который возвращаются, переплетается с кровомнебом: общимпланеты и индивидуальнымпоследним пристанищем души.
In fact, Цветаева пользуется здесь пятистопным хореем как клавиатурой, сходство с которой усиливается употреблением тире вместо запятой: переход от одного двухсложного слова к другому осуществляется посредством логики скорее фортепианной, нежели стандартно грамматической, и каждое следующее восклицание, как нажатие клавиш, берет начало там, где иссякает звук предыдущего. Сколь ни бессознателен этот прием, он как нельзя более соответствует сущности развиваемого данной строкой образанеба с его доступными сначала глазу, а после глазатолько духууровнями.
Сугубо эмоциональное впечатление, возникающее у читателя от этой строчкиощущение чистого, рвущегося ввысь и как бы отрекающегося (отрешающегося) от себя голоса. При этом, but, следует помнить, что первымесли не единственнымчитателем, которого здесь имеет в виду автор, является адресат стихотворения: Рильке. here — стремление к отречению от себя, к отрешенности от всего земногот. it is. психология исповеди. of course, all this — и выбор слов, и выбор тонапроисходит настолько бессознательно, что понятиевыбораздесь неприменимо. Ибо искусство, поэзия в особенности, тем и отличается от всякой иной формы психической деятельности, что в нем всеформа, содержание и самый дух произведенияподбираются на слух.
Сказанное отнюдь не означает интеллектуальной безответственности. Ровно наоборот: рациональная деятельностьотбор, селекциядоверены слуху, or (выражаясь более громоздко, но и более точно) сфокусированы в слух. В известном смысле, речь идет о миниатюризации, компьютеризации избирательныхт. it is. аналитических, процессов, о трансформации или сведении их к одному органу: hearing.
Но не только аналитические функции передоверяются поэтом слуху; то же самое происходит и с чисто духовной, спиритуальной стороной творчества. “На слухподбирается самый дух произведения, носителем или посредником которого в стихотворении служит его размер, ибо именно он предопределяет тональность произведения. Person, обладающий некоторым опытом стихосложения, He knows, что стихотворный размер является эквивалентом определенного душевного состояния, порой не одного, а нескольких. Poet “подбираетсяк духу произведения посредством размера. Таящуюся в употреблении стандартных размеров опасность механистичности речи каждый поэт преодолевает по-своему, и чем сложнее процесс преодолевания, тем подробней становитсяи для него самого, и для читателякартина данного душевного состояния. Часто кончается тем, что поэт начинает воспринимать стихотворные размеры как одушевленные -одухотворенные — objects, как некие священные сосуды. Это, generally, rightly. Форма еще менее отделима от содержания в поэзии, чем тело от души, а всякое тело тем и дорого, что оно смертно (в поэзии подобием смерти является именно механистичность звучания или возможность соскользнуть в клише). Anyway, у каждого стихотворца есть свои излюбленные, доминирующие, размеры, которые можно рассматривать в качестве его автографов, ибо они соответствуют наиболее часто повторяющемуся душевному состоянию автора. ТакимавтографомЦветаевой следует считать ее хореи с женскими или — more — дактилическими окончаниями. Частотой их употребления Цветаева превосходит, пожалуй, даже Некрасова. Quite possible, however, что обращение обоих поэтов к хореическим размерам было продиктовано общим для произведений как авторовГармонической школы”, так и для русских символистов, засилием трехстопного и четырехстопного ямба. probably, у Цветаевой была и дополнительная психологическая причина: в русском хорее всегда слышен фольклор. Это знал и Некрасов; но в его стихе откликается повествовательность былины, в то время как у Цветаевой звучат причитания и заговор.
Заинтересованность ее в традиции причитания (скорее не заинтересованность, а настроенность на него — hearing) may be, among other things, объяснена дополнительными возможностями ассонанса, содержащимися в трехсложной клаузуле, на которой стих причитания, usually, держится. Скорее же всего, дело в стремлении поэта к передаче психологии человека нового времени средствами традиционной народной поэтики. Когда это удаетсяа Цветаевой это удавалось почти всегда, — возникает ощущение языковой оправданности любого разлома или вывиха современного сознания; и не просто языковой оправданности, but, о чем бы ни шла речь, заведомой оплаканности. Anyway, трудно представить что-либо уместнее хорея в случае сНовогодним”.
Поэзия Цветаевой прежде всего отличается от творчества ее современников некоей априорной трагической нотой, скрытымв стихерыданием. При этом не следует упускать из виду, что нота эта зазвучала в голосе Цветаевой не как результат непосредственного трагического опыта, но как побочный продукт ее работы с языком, in particular, как результат ее опытов с фольклором.

Most visited Brodsky's poetry


All poetry (content alphabetically)

Leave a Reply