иштөөлөрүнө:

Анын өмүр сексен бир жыл, Надежда Mandelstam он тогуз жашта эле жана анын жубайы биздин замандын улуу орус акыны, Осип Mandelstam, кырк эки жыл — анын жесир аял. калган бала кезинен өспүрүм болгон. интеллектуалдык чөйрөлөрдө, айрыкча адабият, улуу адам жесир болуп — Россияда бир кесип, бирин караган үч кабаттуу жана ж.ж жерде, мамлекеттик ушундай санда жазуучулардын, жесирлердин санын өндүрүлгөн, Алардын орто-алтымышынчы менен бирикмелерди түзүшү мүмкүн.
“Надя жесир бактылуу болот”, — айтып, Анна Кендрик жалпы таануу жөнүндө айткан, Бул убакта Mandelstam келди. Ошол эле сөздөр, негизинен, акындын тагдыры үчүн, албетте, тиешелүү, penmate, бирок анын бардык капиталга, сыртта карап турат. учурда, жогоруда аталган таануу жогорулатуу баштаганда, н. мен. Mandelstam жетинчи он жылдын ичинде буга чейин эле, өтө опурталдуу саламаттыкты сактоо жана дээрлик каражаты жок. Мындан тышкары, таануу, да жалпы, Бирок ал жайылтылбайт эмес, “дүйнө жүзү боюнча бир алтынчы”, боюнча орус. Надежда артында ал жесирдин эки жыл болду, өзгөчө кыйынчылыктарга туш, улуу — баардык жеке жоготууларды кечүү — согуш жана душмандын аялы мамлекеттик коопсуздук кызматкерлери тарабынан кармалган күнүмдүк коркуу. Ошол тыныгуу дегенди билдирет кийин дагы балким баары өлгөндөн тышкары.
биринчи жолу бир эле учурда аны менен жолугушту, кышында 1962 жыл, по, анын достору менен жерде жыйындын карап чыкты (мыкты, Мен айтышым керек, империя боюнча). По барып биздин ниеттенгендиги жөнүндө угуп,, Анна Кендрик Надежда Mandelstam сапары менен бизге насаат, ким жергиликтүү мугалимдин колледжге англис тилин үйрөтөт, Мен ага бир нече китептерди жиберишин сурашты. Ошондо мен биринчи жолу атын укканда: Анын бар экендиги жөнүндө эч кандай түшүнүк болгон чейин.
Ал эки бөлмөлүү коммуналдык батирде жашаган. Бир бөлмө kvartupolnomochennaya ээлеген, Анын аты-жөнү тамашалап эле — Netsvetaeva, жана башка — н. мен. Mandelstam. бөлмө орточо америкалык киринме көлөмү болду — сегиз чарчы метр. аймактын көбү темир ханыша-көлөм төшөктө ээлеген; дагы эки bentwood отургучтар бар болчу, күзгүгө жана чакан Хуандын үстөлдүн менен кийиз, Ошондой эле, бир столдо катары кызмат кылат: Ким ал күнү кечки плиталардын калдыктары болгон, жана кийинки — Paperback англис китеп — “Fg жана түлкү” Исаия Берлин. бөлмөсүндө бул кызыл китепке болушу, жана чындык, ал жаздыктын астына жашырын болгон эмес деп, эшиктин кийин, жөн гана билдирет, баштады мөөнөт.
Катары чыкты, Бул китеп да Кендрик жөнөттү, жарым кылымдан ашуун убакыттан бери Mandelstam жакын досу бойдон: биринчи эки, анда бир үмүттөнөт. Косяк эки жесир аял — Биринчи күйөөсү, акын Николай Еуразия, Ал ЧТК тарабынан атып өлтүрүлгөн, т. бул. КГБ Уганда; второй — арт тарыхчы Николай Punin — Ал Топтоштуруу лагерде каза болгон, Ошол эле уюмга таандык, Кендрик H жардам мүмкүн болгон бардык каражаттар. мен. Mandelstam, менен түзмө-түз согуш учурунда аны сактап калган, аткезчилик Ташкентте тигишти, ал Жазуучулар союзунун көчүрүү жана алардын паек болсун, аны менен чогуу турган болду. да, күйөөсү эки мамлекет тарабынан жара тартып кетти деп, жана уулу лагерлерде олтурган (жөнүндө алты жылдын кынына сал, Менин эс мага кызмат кылгысы келсе,), Кендрик бир аз жакшыраак абалда калды, Надежда жыйынтыктары, жок дегенде, анткени, ал ага:, болсо да, мойнунан байлаган иттей болуп, Бирок жазуучу таанылат жана Ленинград же Орусиянын калууга уруксат. ири шаарларынын душмандын аялы үчүн жаап салышты.
Ондогон жылдар бою, ушул аял качып жатат, зор күчү менен областтык шаары менен ийри-буйру, чечүүгө бир жерде гана. коркунуч биринчи белгиси пайда болгондо кайра салмактоо. эмес жок адамдын абалы бара-бара анын мүнөзүнүн экинчи болуп калды. Ал бою кыска болгондуктан, арык, жылдан бери, бул ишке тартылып жана көбүрөөк кыскарган, улетиш нерсе өзүн-өзү өзгөртүп, аракет болсо,, деп качып учурда чөнтөккө тез бүктөп туруп, кайра ордуна коюп болот. Ошондой эле ал эч кандай мүлк бар: биздин эмерек, же көркөм өнөр чыгармалары, кандайдыр бир китепкана бөлүмүн ачуу. китептер, , атүгүл чет, Биз узак убакыт бою аны кармап эч качан: окуу же көрүү, Ал дароо эле бирөөгө берди, кантип, туура, жана китептер менен эмне кылуу керек. анын зор гүлдөп-жылдары, Алтымышынчы жылдардын аягында — кылымдын жетимишинчи, Орусиянын чет жакасында анын бир бөлмөлүү үйдө абдан кымбат даана ашкана дубалдын үстүндө кукшка саат болду. Thief жерде кайт болот, кантип, Бирок, жана, ким менен тинтүү келип калышы мүмкүн.
алар “бай” жыл, Батыштын жарыялангандан кийин, эки өзүнүн мемуарында көлөмү, Бул ашкана Ажылык чыныгы орду болуп калды. ар бир түнү дээрлик мыкты, аман калган же кийинки Сталин мезгилде пайда, узун жыгач үстөлгө чогулуп, он эсе көп, Pskov тумбочкада жыйынтыктары. Бул сезилиши мүмкүн, бул баш ондогон үчүн кылып жатат. мен, Бирок, шексиз, деп ал каалаган, жана по анын кичинекей бөлмөгө кандайдыр бир жакшы эстеп же Ленинградда Кендрик анын батиринде керебеттин четине алгандай сезээр элек, турган ал кээде Оранджемунд утурумдук уурдап алды, же Shklovskis Маскөөнү коридор канчалык натыйжасында — ал кайда отурат, эмес, бирок алар өздөрүнүн турак-жай сатып алган. мүмкүн, Мен аны эстеп ачык эле, анткени, ошол жерде анын элементи көбүрөөк болду — otshtepenka, bezhenka, “кедей-досум”, Ал ыр Mandelstam аны чакырды, жана ал чынында эмне өмүрүнүн акырына чейин сакталып калган.
ой абдан көп нерсе бар, деп, ал жашы анын бир туугандарын, алтымыш жыл эки томдук китеп жазган. үй-бүлө Осип Mandelstam жазган, Бирок бул андай эмес. Ал бул эки томдук нерсе жазган болсо,, Жогорку сотко дагы досторунун же арыздары каттар. ага түшүнүксүз жана memoirist салттуу ыкмасы, көп геодезиялык пенсияга, бай жашоо окуялар. анын алтымыш беш жыл бою алар абдан жөнөкөй болгон жок. СССР, жаза аткаруу системасынын калыштуу эч нерсеси жок, бир пункт бар, бир лагерлерди режимде эскирүү үч бир жыл окуп. Бул жөнүндө Ыйык уруу менен салыштырганда, бул кылымда орус көп эсеби. Mandelstam жылы ким менен ал жалпы дагы бир нерсе болду — адилеттик үчүн керек.
Однако не одна лишь страсть к правосудию заставила ее, шестидесятилетнюю, в момент передышки засесть за писание этих книг. Эти книги появились на свет, потому что в жизни Надежды Мандельштам повторилось то, что уже произошло однажды в истории русской литературы. Я имею в виду возникновение великой русской прозы второй половины девятнадцатого века. Эта проза, возникшая словно бы ниоткуда, как некое следствие, причину которого невозможно установить, на самом деле была просто-напросто отпочкованием от русской, девятнадцатого же века, поэзии. Поэзия задала тон всей последовавшей русской литературе, и лучшее в русской прозе можно рассматривать как отдаленное эхо, как тщательную разработку психологических и лексических тонкостей, явленных русской поэзией в первой четверти того же столетия. “Большинство персонажей Достоевского, — говорила Ахматова, — это постаревшие пушкинские герои, Онегины и так далее”.
Поэзия и вообще всегда предшествует прозе; во многих отношениях это можно сказать и о жизни Надежды Яковлевны. И как человек, и как писатель она была следствием, порождением двух поэтов, с которыми ее жизнь была связана неразрывно: Мандельштама и Ахматовой. И не только потому, что первый был ее мужем, а вторая другом всей ее жизни. В конце концов за сорок два года вдовства могут поблекнуть и счастливейшие воспоминания (а в случае этого брака таковых было далеко не много, хотя бы потому что годы совместной жизни пришлись на период разрухи, вызванной войной, революцией и первыми пятилетками). Сходным образом бывало, что она не виделась с Ахматовой годами, а письмам уж никак нельзя было доверять. Бумага вообще была опасна. Механизмом, скрепившим узы этого брака, равно как и узы этой дружбы, была необходимость запоминать и удерживать в памяти то, что нельзя доверить бумаге, то есть стихи обоих поэтов.
В подобном занятии в ту, по слову Ахматовойдогуттенбергскую”, эпоху Надежда Яковлевна безусловно не была одинока. Бирок, повторение днем и ночью строк покойного мужа несомненно приводило не только ко все большему проникновению в них, но и к воскрешению самого его голоса, интонаций, свойственных только ему одному, к ощущению, пусть мимолетному, его присутствия, к пониманию, что он исполнил обещания по тому самому договорув радости и в горе…”1, особенно во второй половине. То же происходило и со стихами физически часто отсутствующей Ахматовой, ибо механизм запоминания, будучи раз запущен, уже не может остановиться. То же происходило и с некоторыми другими авторами, и с некоторыми идеями, и с некоторыми этическими принципами, кыскача айтканда, со всем, что не смогло бы уцелеть иначе.
И все это мало-помалу вросло в нее. Потому что если любовь и можно чем-то заменить, то только памятью. Запоминатьзначит восстанавливать близость. Мало-помалу строки этих поэтов стали ее сознанием, ее личностью. Они давали ей не только перспективу, не только угол зрения; важнее то, что они стали для нее лингвистической нормой. Так что когда она засела за свои книги, она уже была обречена на соизмерениеуже бессознательное, инстинктивное к тому временисвоих слов с их словами. Ясность и безжалостность ее письма, которая отражает характерные черты ее интеллекта, есть также неизбежное стилистическое следствие поэзии, сформировавшей этот интеллект. И по содержанию, и по стилю ее книги суть лишь постскриптум к высшей форме языка, кайсы, собственно говоря, является поэзия и которая стала ее плотью благодаря заучиванию наизусть мужниных строк.
Если перефразировать У. X. Одена, великая поэзияушиблаее в прозу. Именно так, поскольку наследие этих двух поэтов могло быть разработано только в прозе. В поэзии оно могло стать достоянием лишь эпигонов. Что и произошло. Башкача айтканда, проза Надежды Яковлевны Мандельштам для самого языка оказалась единственной средой, где он мог избегнуть застоя. Точно так же эта проза оказалась единственной подходящей средой, в которой могла бы удержаться сама душа языка, каким пользовались эти два поэта. Ошентип, ее книги являются не столько мемуарами и комментариями к биографиям двух великих поэтов, и как ни превосходны они в этом качестве, эти книги растолковали сознание русского народа. По крайней мере той его части, которой удавалось раздобыть экземпляр.
Нечего удивляться в таком случае, что это растолкование оборачивается осуждением режима. Эти два тома Н. мен. Мандельштам действительно могут быть приравнены к Судному дню на земле для ее века и для литературы ее века, тем более ужасном, что именно этот век провозгласил строительство на земле рая. Еще менее удивительно, что эти воспоминания, особенно второй том, вызвали негодование по обеим сторонам кремлевской стены. Должен сказать, что реакция властей была честнее, чем реакция интеллигенции: власти просто объявили хранение этих книг преступлением против закона. В интеллигентских же кругах, особенно в Москве, поднялся страшный шум по поводу выдвинутых Надеждой Яковлевной обвинений против выдающихся и не столь выдающихся представителей этих кругов в фактическом пособничестве режиму; людской прибой на ее кухне существенно попритих.
Были открытые и полуоткрытые письма, исполненные негодования, решения не подавать руки, дружбы и браки рушились по поводу, права она была или не права, объявляя того или иного типа стукачом. Выдающийся диссидент заявлял, потрясая бородой: “Она обосрала все наше поколение”; иные кинулись по дачам и заперлись там, чтобы срочно отстучать собственные антивоспоминания. Уже начинались семидесятые годы; пройдет лет шесть, и среди тех же людей произойдет похожий раскол по поводу отношения Солженицына к евреям.
Есть нечто в сознании литератора, что делает самое идею о чьем-то моральном авторитете неприемлемой. Литератор охотно примирится с существованием генсека или фюрера, но непременно усомнится в существовании пророка. Дело, мүмкүн, в том, что легче переварить утверждениеТы -раб”, чемС точки зрения морали тыноль”. Как говорится, лежачего не бьют. Однако пророк дает пинка лежачему не с намерением его прикончить, а чтобы заставить его подняться на ноги. Пинкам этим сопротивляются, утверждения и обвинения ставятся под сомнение, и не для того, чтобы установить истину, но из-за присущего рабу интеллектуального самодовольства. Еще хуже для литератора, когда дел о идет об авторитете не только моральном, но и культурном, как это было с Н. мен. Mandelstam.
Я рискнул пойти еще чуть-чуть дальше. Действительность обретает смысл и значение только посредством восприятия. Восприятие, вот что делает действительность значимой. И есть иерархия восприятии (жана, соответственно, значимостей), увенчанная восприятиями, добываемыми при помощи призм наиболее чувствительных и тонких. Есть только один мастер, способный придать призмам подобную тонкость и чувствительностьэто культура, цивилизация, с ее главным инструментомязыком. Оценка действительности, производимая сквозь такую призму, приобретение которой есть общая цель для всех представителей человеческого рода, стало быть. наиболее точна, возможно даже, наиболее справедлива. (ВоплиНечестно!” жана “Элитаризм!”, коими вышесказанное может быть встречено, и прежде всего в наших университетах, не следует принимать во внимание, ибо культура элитарна по определению, и применение демократических принципов к сфере познания чревато знаком равенства между мудростью и невежеством.)
Не исключительность масштабов ее горя, а именно обладание такой призмой, полученной от лучшей русской поэзии двадцатого века, — вот что делает суждения Н. мен. Мандельштам относительно увиденной ею действительности неоспоримыми. Это гнусная ложь, что великому искусству необходимо страдание. Страдание ослепляет, оглушает, разрушает, зачастую оно убивает. Осип Мандельштам был великим поэтом уже до революции. Так же, как Анна Ахматова, также, как Марина Цветаева. Они бы стали тем, чем они стали, даже если бы Россия не пережила известных исторических событий текущего столетия: ибо они были одарены. Талант, негизинен, в истории не нуждается.
Стала бы Н. мен. Мандельштам тем, чем она стала, не произойди революция и все остальное? мүмкүн, нет, так как она встретилась со своим будущим мужем в 1919 жыл. Вопрос однако сам по себе некорректен: он заводит нас в туманные области теории вероятности и исторического детерминизма. В конце концов она стала тем, чем она стала, не благодаря тому, что произошло в России в текущем столетии, а скорее вопреки тому. Указующий перст казуиста непременно ткнет в то, что с точки зрения исторического детерминизмавопрекисинонимичнопотому что”. Ну и бог с ним тогда, с историческим детерминизмом, ежели он проявляет такое беспокойство по поводу значения обыкновенного человеческоговопреки”.
Мунун баары, Бирок, не без причин. Коль скоро слабая шестидесятипятилетняя женщина оказывается способной замедлить, если не предотвратить в конечном счете культурный распад нации. Ее воспоминания суть нечто большее, чем свидетельство о ее эпохе: это взгляд на историю в свете совести и культуры. История в этом свете съеживается, а индивидуализм осознает свой выбормежду поисками источника света или совершением антропологического преступления против самого себя.
В ее задачу совсем не входило сыграть такую роль, ни тем более не стремилась она свести счеты с системой. Для нее это было частным делом, делом ее характера, ее личности и того, что сформировало ее личность. А личность ее была сформирована культурой и лучшим, что культура произвела: стихами ее мужа. Это их, стихи, а не память о муже, она спасала. Их, а не его вдовой была она в течение сорока двух лет. Конечно, она его любила, но ведь и любовь сама по себе есть самая элитарная из страстей. Только в контексте культуры она приобретает объемность и перспективу, ибо требует больше места в сознании, чем в постели. Взятая вне этого контекста, любовь сводится к обыкновенному трению2. Она была вдовой культуры, и я думаю, что к концу своей жизни любила своего мужа больше, чем в начале брака. бул жерде, Акыйкатта,, почему эти книги так врезаются в сознание читателей. И еще, мүмкүн, потому, что отношения современного мира с цивилизацией также могут быть охарактеризованы как вдовство.
Если ей и недоставало чего-то, так это терпимости. В этом отношении она была совсем не похожа на своих двух поэтов. Но при них было их искусство, и само качество их достижений приносило им достаточное удовлетворение, чтобы быть или казаться смиренными. Она была чрезвычайно предвзятой, категоричной, придирчивой, непримиримой, нетерпимой; нередко ее идеи были недоработанными или основывались на слухах. Короче говоря, характера у нее хватало, что и неудивительно, если принять во внимание, с какими фигурами она сводила счеты в реальной жизни, а позднее в воображении. В конце концов ее нетерпимость оттолкнула многих. Что воспринималось ею как норма, поскольку она устала от поклонения, от восторгов людей вроде Роберта Макнамары или Вилли Фишера (подлинное имя полковника Рудольфа Абеля). Единственное, чего она хотела, это умереть в своей постели, в некотором роде ей даже хотелось умереть, потому чтотам я опять буду с Осипом”. — “жок, — как-то сказала ей на это Ахматова, — на этот раз с ним буду я”.
Ее желание исполнилось: она умерла в своей постели. Не так уж мало для русского человека ее поколения. албетте,, кто-то будет причитать, что она-де не поняла свою эпоху, отстала от поезда, мчащегося в будущее. Что ж, как все русские ее поколения, она слишком хорошо знала, что мчащиеся в будущее поезда останавливаются в концлагерях или у газовых камер. Ей повезло, кантип, Бирок, и нам повезло узнать о станции его назначения.
В последний раз я видел ее 30 Май 1972 года в кухне московской квартиры. Было под вечер; она сидела и курила в глубокой тени, отбрасываемой на стену буфетом. Тень была так глубока, что можно было различить в ней только тление сигареты и два светящихся глаза. Остальноекрошечное усохшее тело под шалью, колу, овал пепельного лица, седые пепельные волосывсе было поглощено тьмой. Она выглядела, как остаток большого огня, как тлеющий уголек, который обожжет, если дотронешься.
1981
1 Часть формулы, произносимой при бракосочетании в странах английского языка.
2 Намек на известную грубоватую шутку одного из друзей МандельштамаОна думает, что талант передается посредством трения”.

Көпчүлүк Бродски ыр болушту


Бардык поэзия (мазмун алиппе)

Таштап Жооп