traducirse en:

yo
Я бы очень хотел начать этот монолог издалека или по крайней мере предварить его заявлением о своей несостоятельности. Однако способность данной собаки учиться новым трюкам уступает ее желанию забыть старые. Поэтому позвольте мне перейти прямо к делу.
Многое изменилось на собачьем веку, но я полагаю, что изучение явлений еще имеет смысл и представляет интерес, только пока оно ведется извне. Взгляд изнутри неизбежно искажен и имеет чисто местное значение вопреки его притязаниям на статус документа. Хорошим примером является безумие: мнение врача важнее мнения пациента.
Теоретически то же должно относиться и ктворческим способностям”; если бы только природа этого явления не исключала возможности их наблюдения. Сам процесс наблюдения ставит здесь наблюдателя, мягко говоря, ниже явления, которое он наблюдает, независимо от того, расположен ли он снаружи или внутри данного явления. por decirlo así, заключение врача здесь так же несостоятельно, как и буйство пациента.
Комментирование меньшим большего, ciertamente, не лишено обаяния скромности, и на нашем краю галактики мы вполне привыкли к процедуре такого рода. Поэтому я надеюсь, что мое нежелание говорить объективно о творческих способностях свидетельствует не о недостатке скромности с моей стороны, но об отсутствии наблюдательного пункта, дающего мне возможность произнести что-либо стоящее об этом предмете.
У меня нет квалификации врача, в качестве пациента я почти утиль, так что нет оснований принимать меня всерьез. por otra parte, я не переношу сам терминтворческие способности”, и часть этой неприязни распространяется на явление, которое этот термин, по-видимому, означает. Даже если бы я смог заглушить голос моих чувств, восстающих против этого, мои высказывания на данную тему в лучшем случае соответствовали бы попыткам кошки поймать собственный хвост. Увлекательное, por supuesto, занятие; но тогда, quizás, мне следовало бы мяукать.
Учитывая солипсистскую природу любого человеческого исследования, это было бы наиболее честной реакцией на понятиетворческие способности”. Со стороны творческие способности представляются предметом зависти или восхищения; изнутриэто нескончаемое упражнение в неуверенности и огромная школа сомнений. В обоих случаях мяуканье или какой-то другой нечленораздельный звукнаиболее адекватная реакция на всякий вопрос отворческих способностях”.
Поэтому позвольте мне отделаться от сердечного трепета и придыханий, сопутствующих этому термину, то есть позвольте мне вовсе отделаться и от самого термина. Толковый словарь Вебстера определяет creativity как способность творить, поэтому позвольте мне придерживаться этого определения. tal vez, тогда по крайней мере один из нас будет знать, о чем он говорит, хотя и не вполне.
Трудности начинаются сcreate” (творить), que, Creo, есть возвышенный вариант глаголаto make” (делать), и тот же старый добрый Вебстер предлагает нам разъяснение: “вызвать к существованию”. Повышение здесь связано, probablemente, с нашей способностью проводить различие между знакомыми и беспрецедентными результатами чьего-либо деланья. Знакомое, así, делается; незнакомое, или беспрецедентное, творится.
Ни один честный ремесленник или изготовитель не знает в процессе работы, делает он или творит. Он может быть охвачен той или иной неизъяснимой эмоцией на определенной стадии этого процесса, он даже может подозревать, что изготавливает нечто качественно новое или уникальное, но первая, вторая и последняя реальность для негосамо произведение, сам процесс работы. Процесс преобладает над результатом хотя бы потому, что последний невозможен без первого.
Появление чего-либо качественно новогоэто вопрос случая. А значит, нет видимого различия между делателем и зрителем, между художником и публикой. На вечеринке первый может выделиться из толпы в лучшем случае благодаря более длинным волосам или экстравагантности наряда, но в наше время так же верно может быть обратное. В любом случае по окончании работыделательможет смешаться со зрителями, даже перенять их взгляд на свою работу и заговорить на их языке. Однако маловероятно, что по возвращении в кабинет, мастерскую или даже лабораторию он попытается окрестить иначе свои орудия.
Мы говоримя делаю”, а нея творю”. Этот выбор глагола отражает не только смирение, но различие между цехом и рынком, ибо различие между деланием и созиданием может быть определено только другой стороной, зрителем. Зрители, по существу, являются потребителями, поэтому скульптор редко покупает работы другого скульптора. Любой разговор о творческих способностях, каким бы аналитическим он ни оказался, является рыночным разговором. Признание одним художником гениальности другого есть, по существу, признание силы случая и, quizás, чужого усердия при создании обстоятельств, для случая этого благоприятных.
Это что касается одной части определения Вебстера — “make” (делать). Теперь обратимся к частиability” (способность). Понятиеспособностьпроисходит из опыта. Теоретически, чем больше наш опыт, тем увереннее мы можем чувствовать себя в своей способности. На самом деле (в искусстве и, Creo, в науке) опыт и сопровождающее его знание делазлейшие враги создателя.
Чем больший успех сопутствовал вам раньше, с тем большей неуверенностью в результате вы принимаетесь за новый проект. Скажем, чем замечательней шедевр вы только что произвели, тем меньше вероятность, что вы повторите этот подвиг завтра. Другими словами, тем сомнительней становится ваша способность. Само понятиеспособностьприобретает в вашем сознании постоянный вопросительный знак, и постепенно вы начинаете рассматривать свою работу как безостановочное усилие вымарать этот знак. Это прежде всего верно в отношении занимающихся литературой, в частности поэзией, которая, в отличие от других искусств, обязана передавать различимый смысл.
Но даже украшенная восклицательным знаком, способность не гарантирует возникновения шедевра всякий раз, когда ее применяют. Все мы знаем множество исключительно одаренных художников и ученых, которые производят незначительное. Бесплодные периоды, писательский ступор, пора молчания -спутники практически всех известных гениев, да и менее замечательные светочи сетуют на то же самое. Часто галерея нанимает художника или научное учреждениеученого только для того, чтобы узнать, сколь незначительным может быть результат.
Другими словами, способность не сводится ни к мастерству, ни к энергии индивидуума, ни тем более к благоприятности обстоятельств, финансовым затруднениям или среде. Если бы дело обстояло иначе, у нас в наличии было бы гораздо больше шедевров, нежели мы имеем сейчас. Короче, соотношение людей, занятых на протяжении только этого столетия в науке и искусстве, и сколь-нибудь заметных результатов таково, что есть искушение приравнять способность к случайности.
Похоже, случайность прочно обосновалась в обеих частях вебстеровского определения творческих способностей. Настолько прочно, что мне приходит в голову, que, quizás, plazo “творческие способностиобозначает не столько качество человеческой деятельности, сколько свойство материала, к которому эта деятельность время от времени прилагается; и возможно, уродство термина в конечном счете оправданно, поскольку он свидетельствует о податливости и уступчивости неодушевленной материи. tal vez, la, кто имел дело с этой материей вначале, не зря назывался Творцом. Отсюда творческие способности.
tal vez, определение Вебстера нуждается в уточнении. “Способность творить”, заключающая в себе точно не названное сопротивление, quizás, должна сопровождаться отрезвляющим “…войну против случайности”. ¡Por supuesto, уместен вопрос, что первично: материал или его создатель? Отбросив ложную скромность, на нашем конце галактики ответ очевиден и звучит высокомерно. Другой, и гораздо лучший вопросо чьей случайности мы здесь говорим: создателя или материала?
Ни гордыня, ни смирение не слишком тут помогут. tal vez, пытаясь ответить на этот вопрос, мы должны полностью отказаться от качественных оценок. Но у нас всегда было искушение сделать именно это. Так что давайте воспользуемся случаем: не столько ради научного исследования, сколько ради репутации Вебстера.
Но боюсь, что нам требуется примечание.
II
Поскольку человеческие существа конечны, их система причинности линейна, то есть автобиографична. То же самое относится к их представлению о случайности, поскольку случайность не беспричинна; она всего лишь момент вмешательства другой системы причинностикаким бы затейливым ни был ее рисунокв нашу собственную. Само существование этого термина, не говоря уже о разнообразии сопровождающих его эпитетов (por ejemplo, “слепой”), показывает, что наши представления и о порядке и о случае, en efecto, антропоморфны.
bien, если бы область человеческих исследований была ограничена животным царством. Однако это явно не так; она много шире, и к тому же человеческое существо настаивает на познании истины. Понятие истины также антропоморфно и предполагает со стороны предмета исследованиято есть мираутаивание, если не открытый обман.
Отсюда разнообразие научных дисциплин, тщательным образом исследующих вселенную, энергичность которыхособенно их языкаможно уподобить пытке. En todo caso, если истина о вещах не была добыта до сих пор, мы должны приписать это чрезвычайной неуступчивости мира, а не отсутствию усилий. Другим объяснением, por supuesto, является отсутствие истины; отсутствие, которого мы не принимаем из-за его колоссальных последствий для нашей этики.
Этика — o, выражаясь менее пышно, pero, quizás, более точно, попросту эсхатологияв качестве движителя науки? tal vez; в любом случае, к чему действительно сводится человеческое исследованиеэто к вопрошанию одушевленным неодушевленного. Неудивительно, что результаты неопределенны, еще менее удивительно, что методы и язык, которые мы используем при этом процессе, все больше и больше напоминают саму материю.
В идеале, quizás, одушевленному и неодушевленному следует поменяться местами. este, por supuesto, пришлось бы по вкусу бесстрастному ученому, отстаивающему объективность. ¡ay, это вряд ли произойдет, поскольку неодушевленное, по-видимому, не выказывает никакого интереса к одушевленному: мир не интересуется своими человеками. Если, por supuesto, мы не приписываем миру божественное происхождение, которое вот уже несколько тысячелетий не можем доказать.
Если истина о вещах действительно существует, entonces, учитывая наш статус позднейших пришельцев в мир, эта истина обязана быть нечеловеческой. Она обязана уничтожить наши представления о причинности, ложны они или нет, равно как и о случайности. То же самое относится к нашим догадкам относительно происхождения мира, будь оно божественным, молекулярным или и тем и другим: жизнеспособность понятия зависит от жизнеспособности его носителей.
То есть наше исследование — en efecto, чрезвычайно солипсистское занятие. Ибо единственная возможность для одушевленного поменяться местами с неодушевленнымэто физический конец первого: когда человек, por decirlo así, присоединяется к веществу.

Más visitados poesía de Brodsky


toda la poesía (contenido en orden alfabético)

Deja una respuesta