перавесці на:

Если долго сидеть на берегу реки,
можно увидеть, как мимо проплывает труп твоего врага.
(Китайская пословица)
Я
Учитывая бредовый характер нижеизложенного, излагать все это следовало бы на каком угодно языке, но не на английском. В моем случае, аднак, единственным возможным вариантом был бы русский, источником этого бреда являющийся. Но кому нужна тавтология? Акрамя таго, предположения, которые я здесь собираюсь выдвинуть, у сваю чаргу, тоже достаточно бредовы, и будет поэтому лучше их ограничить пределами языка, обладающего репутацией аналитического. Кому охота, чтобы его прозрения были приписаны причудам языка, изобилующего флексиями? Никому. Кроме, хіба, тех, кто постоянно спрашивает, на каком языке я думаю и вижу сны. Сны человеку [снятся], отвечаю я, и мыслит онмыслями. Язык становится реальностью, только когда решаешь этими вещами с кем-то поделиться. От подобного ответа дело, вядома, не движется. Тым не менш, упрямлюсь я, поскольку английский мне не родной и поскольку грамматикой его я владею не на все сто, мысли мои могут оказаться сильно искореженными. Я, зразумела, спадзяюся, что этого не случится; ва ўсялякім разе, я всегда смогу отличить их от собственных снов. И хочешь верь, хочешь нет, дорогой читатель, но как раз разглагольствования подобного рода, от которых обычно мало толку, подводят нас прямо к сути нашего повествования. Ибо независимо от того, как именно его автор решит свою дилемму и на каком языке остановит выбор, сама эта способность к выбору вызывает у тебя подозрение, а подозрениякак раз то, о чем и пойдет речь. “Да кто он такой, этот автор? — магчыма, спросишь ты. — К чему он клонит? Уж не претендует ли он на амплуа бесплотного разума?” Но если бы, дорогой читатель, только ты один был заинтригован личностью автора, это было бы еще туда-сюда. Беда в том, что автор и сам не знает, кто он такой, — и по той же самой причине. “Ты кто такой?” — задает он себе вопрос на двух языках и изумляется не меньше твоего, услышав, как его собственный голос бормочет в ответ нечто вродеда почем я знаю!” Помесь, дамы и господа! К вам обращается помесь. Или кентавр.
II
лета 1991 года. Аўгусту. гэта, па меншай меры, наверняка. Элизабет Тейлор в восьмой раз собирается направиться к алтарю, в данном случаес простым парнем польских кровей. В Милуоки задержали убийцу-рецидивиста с людоедскими склонностями: у него в холодильнике полиция нашла три сваренных вкрутую черепа. Великий Российский Попрошайка болтается в Лондоне, и камеры таращатся в его пустую, так бы мовіць, миску. Чем больше перемен, тем больше всё по-прежнему. Как с погодой. И чем сильнее все стремится остаться по-прежнему, тем крупней перемены. Как с физиономией. Судя по этой самой погоде, год вполне мог бы быть 1891-м. Вообще география (и в частности, география европейская) оставляет истории мало вариантов. У страны, особенно крупной, их только два. Либо онасильная, либослабая. Рис. 1: Россия. Рис. 2: Германия. На протяжении почти целого столетия первая из них стремилась быть большой и сильной (какой ценойне важно). Теперь настал ее черед слабеть: к 2000-му году она окажется там же, где была в 1900-м, и примерно с тем же самым периметром. Там же окажется и Германия. (Наконец-то до потомков Вотана дошло, што, загнав соседей в долги, завоевываешь их надежней и менее дорогостоящим способом, нежели военными действиями.) Чем крупней перемены, тем более всё по-прежнему. И все же время по погоде не определишь. Физиономии в этом смысле лучше. Чем больше они стараются сохраниться, тем больше меняются. Рис. 1: Мисс Тейлор. Рис. 2: Ваша собственная. Такім чынам, лето 1991 года. Аўгусту. Как отличить зеркало от ежедневной газеты?
III
вось, кстати, и газетка со скромной штрейкбрехерской родословной. Точнее, гэта — “литературкапо кличкеЛондонское книжное обозрение”, появившаяся на свет пару лет назад, когда лондонскаяТаймси ееЛитературное приложениенесколько месяцев бастовали. Чтобы не лишать публику литературных новостей и прелестей либерального мироощущения, было созданоЛКО”, якое, мяркуючы па ўсім, имело успех. В конечном итоге выпускТаймсс ееЛПТвозобновился, але “ЛКОтоже осталось на плавучто свидетельствует не столь о растущем многообразии читательских вкусов, сколь о вялотекущем популяционном взрыве. Поскольку я знаю, человек не выписывает обе эти газеты, если только он не издатель. В значительной степени это вопрос бюджета, но также и амплитуды внимания, або — просто лояльности. Я, напрыклад, и сам не знаю, какой из этих трех факторовхочется верить, что последнийпомешал мне купить свежий номерЛКОв небольшом книжном магазине в Бельсайз-парке, куда мы с моей юной подругой забрели по дороге в кино. Бюджетные соображения, равно как и способность к концентрации (хотя в последнее время ее состояние меня сильно пугает) можно сразу исключить: новейший выпускЛКОво всем своем великолепии красовался на прилавке, а на обложке была изображена увеличенная в размерах почтовая марка, явно отечественного происхождения. З тых часоў, как мне исполнилось 12 гадоў, подобные вещи задерживают мой взор автоматически. На марке, у сваю чаргу, был изображен человек в очках, с аккуратным серебристым пробором. Сверху и снизу шел текст, набранный модной нынче в этих краях кириллицей: “Советский разведчик Ким Филби (1912–1988)”. Он был и впрямь похож на Алека Гиннесса и, можа, немножко на Тревора Хауэрда. Я полез было в карман достать ассигнацию, поглядел в глаза дружелюбному юноше-продавцу и уже настроил голосовые связки на цивильное “калі ласка, калі ласка…”, но потом повернулся на 90 градусов и вышел на улицу. Я хочу подчеркнуть, что сделано это было без излишней поспешностия успел кивнуть парню за прилавком (маўляў, передумал) и тем же кивком пригласить за собой свою юную подругу.
IV
Чтобы убить время до начала сеанса, мы зашли в ближайшее кафе. “Что с тобой?” — спросила моя юная боевая подруга, когда мы сели за столик. “Ты выглядишь, як…”. Я ее не прерывал. Я знал, что со мной, и мне было даже любопытно, на что это похоже со стороны. “Ты выглядишь, як… Ты смотришьвбок, — продолжала она неуверенно, запінаючыся, поскольку английский для нее тоже не родной. — Точно ты не можешь больше прямо смотреть на мир, не можешь смотреть миру в глаза, — наконец выговорила она. — Что-то в этом роде”, — добавила она на всякий случай, чтобы застраховать себя от ошибки. Ну так, падумаў я, для других мы всегда реальнее, чем для самих себя, и наоборот. Ибо зачем мы здесь, если не как объект наблюдения? Если со стороны “гэта” выглядит именно таким образом, значит, дела мои -как, верагодна, и большей части человечестване так уж плохи. Ибо на самом деле меня сильно тошнило, к горлу подступила волна рвоты. Но даже если реакция эта была естественна, меня поразила ее интенсивность. “Что случилось? — переспросила моя юная подруга. — Что с тобой?” А теперь, дорогой читатель, после наших попыток установить личность автора и время действия, теперь не мешало бы выяснить, какова его аудитория. Помнишь ли ты, дорогой читатель, кто такой был Ким Филби и что он натворил? Если да, значит тебе под пятьдесят и значит, в каком-то смысле, тебе уже пора выходить. Следовательно, усе, что ты тут услышишь, окажется для тебя не слишком существенными еще менее утешительным. Игра твоя сыграна, дальше ехать некуда; все это ничего уже для тебя не изменит. З другога боку, если ты никогда не слышал про Кима Филби, значит тебе тридцать или около, вся жизнь впереди, и всё этодревняя история, от которой тебе ни пользы, ни радостиразве что ты любитель шпионских сюжетов. Ну и..? Ну и что же в связи с этим делать автору? Тем более что до сих пор неизвестно, кто он такой. Может ли бесплотный разум рассчитывать на реальную аудиторию? Я думаю, вряд ли, -и еще я думаю: наплевать!
V
У агульным, мы застаем нашего автора на исходе двадцатого века и со скверным привкусом во рту. чаго, зрэшты, и следует ожидать, ежели рту за пятьдесят. Но давай, дорогой читатель, прекратим умничать друг с другом, давай перейдем к делу. Ким Филби был англичанин, и он был шпион. Он работал в Британской разведывательной службев М-15 или в М-16, или и там и тамкакая разница и кому охота разбираться во всех этих нюансах и акронимах, — но работал он на русских. Пользуясь профессиональным жаргоном, ён быў “крот” — хотя жаргоном этим злоупотреблять мы не будем. Я не любитель шпионских историй, не поклонник этого жанра, и никогда им не был. Ни в свои тридцать, ни даже в пятьдесят. И сейчас объясню, чаму. Па-першае, шпионаж обеспечивает хороший сюжет, но редкосносную прозу. Вообще нынешний расцвет шпионского жанраэто побочный продукт модернизма с его упором на фактуру, в результате которого литература практически на всех европейских языках стала абсолютно бессюжетной; это вызвало реакциюнеизбежную, але, за редкими исключениями, столь же третьесортную. аднак, дорогой читатель, эстетические возражения вряд ли для тебя столь уж существенны, не правда ли? Что само по себе определяет время не менее точно, чем календарь или популярная газета. Давай тогда обратимся к этикев этом деле, мяркуючы па ўсім, всякийзнаток. Я, напрыклад, всегда считают шпионаж наиболее смрадным из всех видов человеческой деятельности — напэўна, прежде всего оттого, что рос я в стране, содействие интересам которой было для ее уроженцев немыслимо. Для этого и вправду нужно было быть иностранцем. Поэтому-то, напэўна, страна так гордилась своими мусорами, попутчиками и тайными агентами, увековечивая их всеми мыслимыми средствами, почто вые марки, мемориальные доски и памятники включая. Аб, все эти Рихарды Зорге, Пабло Неруды, Хьюлеты Джонсоны и прочая, вся эта макулатура нашей юности! Аб, все эти фильмы, снятые в Эстонии или Латвии (радизападногоантуража)! Иностранная фамилия и неоновая вывескаHotel” (всегда вертикально, никогдагоризонтально), иногдаскрип тормозов машины чешского производства. Задача заключалась не столько в стремлении к правдоподобию и созданию напряжения, сколько в утверждении правоты системы посредством описания подвигов, совершаемых ради нее за ее пределами. То вам сцена в баре с небольшим джаз-бандом, что-то лабающим в уголке, то — блондинка в хрустящей, оттенка консервной банки, парчовой юбке и с приличным носом, положительно не славянским по форме. Существовали также у нас и два-три актера, достаточно костлявых и длинных, но упор всегда был на благородный орлиный нос. Немецкая фамилия шпиона звучала лучше, чем французская, французская — лепш, чем испанская, испанскаячем итальянская (не могу, как ни стараюсь, припомнить ни одного итальянца, шпионившего на СССР. Понтекорво?) англічане, вядома, былиэкстракласс, но большая редкость. Так или иначе, попыток изобразить английские пейзажи или уличные сцены на экране не было, поскольку у нас не существовало машин с правосторонним управлением. Славное было время! Но я отвлекся.

Самыя чытаныя вершы Бродскага


усе вершы (змест па алфавіце)

пакінуць каментар