калекцыйны асобнік

XIII
В тех немногих романах про шпионов, которые я прочел мальчишкой, роль почтовой марки была столь же велика, сколь предмет сей бывает мал, и по важности уступала только разорванной пополам фотографии, появление второй половины которой часто определяло развязку. На клейкой стороне марки в этих романах шпионы корябалиили помещали на микрофильмесекретные сведения для хозяев — ці наадварот. Марка с Филби есть, такім чынам, как бы синтез этого пополам разорванного персонажа с принципомсредство информации тождественно информации”, и уже потому онаколлекционный экземпляр. К этому можно добавить, что у собирателей выше всего ценятся марки, выпущенные политически или географически эфемерными территорияминедолговечными или прекратившими существование государствами, невзрачными владениями и клочками земли (в детстве, памятаю, самой желанной была марка острова Питкэрн -английской, дарэчы, колонии в южной части Тихого океана). Так што, если следовать этой филателистической логике, то выпуск марки с Филбиэто как бы голос из будущего, СССР поджидающего. Так ці інакш, в его будущем есть нечто такое, што, в лице КГБ, на это напрашивается. падобна, что мы живем в замечательное для филателистов время, и не только в этом смысле. Можно было бы даже поговорить о филателистической справедливостиговорится же о поэтической вольности! Ибо полстолетия назад, когда воины КГБ депортировали жителей балтийских государств, оккупированных Советским Союзом, положившим конец их существованию, как раз филателистами завершался список социальных категорий, подлежащих упразднению. (Вообще-то последними в списке шли эсперантисты, филателисты были на предпоследнем месте. Если память мне не изменяет, всего там было шестьдесят четыре такие категории. Список начинался с лидеров и активистов политических партий, за ними шли университетские профессора, журналисты, учителя, бизнесмены и т. д. К списку прилагались подробные инструкции, как нужно отделять кормильца от семейства, детей от матери и так далее, вплоть до конкретных фраз типа: “А папа пошел на вокзал набрать кипятку”. Все это было весьма толково продуманои подписано генералом КГБ Серовым. Я видел этот документ собственными глазами; предназначался он для применения в Литве.) Можа быць, отсюда и берет исток вера уходящего в отставку офицера в дидактическую силу почтовой марки. Што ж, ничто так не радует усталый взгляд бесстрастного наблюдателя, как зрелище круга, который замкнулся.
XIV
Не будем, аднак, пренебрегать дидактической силой почтовой марки. Эта, па меншай меры, напэўна, была выпущена в целях воодушевления нынешних и будущих сотрудников КГБ; верагодна, среди кадровых офицеров она распространялась бесплатно (скромная служебная льгота). Что касается только начинающих, то вполне можно себе представить, что она производит сильное впечатление на новобранцев. Организация эта придает огромное значение наглядному материалу и иконографии, и наблюдательность ее заслуженно славится своей вездесущностью, не говоря о всеядности. Когда дело касается решения дидактических задач, в особенности в собственных рядах, эта организация не останавливается перед расходами. Когда Олег Пеньковский -сотрудник ГРУ, который в 1960-х годах выдал советские военные тайны англичанам, был наконец схвачен (па меншай меры, так мне распавядалі), его казнь снималась на кинопленку. Привязанного к носилкам Пеньковского ввозят в камеру московского городского крематория. Один служащий открывает дверь топки, а двое других начинают заталкивать носилки вместе с содержимым в ревущий огонь; языки пламени уже лижут пятки вопящего благим матом человека. В этот момент голос в громкоговорителе требует прервать процедуру, потому что по расписанию данная пятиминутка отведена для другого тела. Вопящего, связанного Пеньковского откатывают в сторону; появляется другое тело и после короткой церемонии закатывается в печь. Снова раздается голос из громкоговорителя: теперь действительно очередь Пеньковского, и его отправляют в огонь. Сценка небольшая, но сильная. Посильнее всякого Беккета, укрепляет мораль и при этом незабываема: обжигает память, как клеймо. Или -как марка: для внутренней корреспонденции. В четырех стенах. И за семью замками.
XV
Прежде чем перейти к веселым вещам всерьез, позволь мне, шаноўны чытач, заметить следующее. Есть разница между пользой от поздней оглядки и от достаточно долгой жизни, когда узнаёшь, какая у орла решка. Не, речь идет не о скидке — роўна наадварот; большая часть положений, выдвигаемых твоим автором, обусловлена его жизнью, и если они не верны, значыць, он прожил эту жизнь, па меншай меры, збольшага, впустую. Но даже если они верны, все равно остается один вопрос. Имеет ли он право осуждать людей, которых больше нет, якія — в проигрыше? У пережившего своего оппонента возникает ощущение принадлежности к торжествующему большинству: маўляў, ты-то умеешь играть в карты. Не пытаешься ли ты таким образом придать закону обратную силу? Не судишь ли ты несчастных мудил по кодексу совести, чуждому им и их временам? Меня это, честно говоря, не беспокоитпо трем причинам. Па-першае, потому что Ким Филби отдал концы в зрелом 76-летнем возрасте; в данный момент, когда я пишу эти строки, в этой игре я все еще от него отстаю на 26 гадоў, и шансы его догнать в моем случае весьма туманны. Па-другое, усё тое, во что он верил всю свою жизньпредположительно, до самого ее конца, — для меня было полной хернёй по крайней мере с 16-летнего возраста, хотя проку от моей дальновидности было и есть не много. В-третьих, потому что низость человеческого сердца и пошлость человеческого разума никогда не иссякают с кончиной их наиболее ярких выразителей. Но вот от чего я должен публично отказаться, так это от каких бы то ни было претензий на компетентность в той области, в которую сейчас забрел. Я уже сказал, что я не поклонник шпионов. Про жизнь Филби, напрыклад, я знаю только голый костяк, и то не точно. Я никогда не читал его биографию, ни по-английски, ни по-русски, и не думаю, что когда-нибудь прочту. Из всех возможностей, у человека имеющихся, он выбрал наиболее тавтологическую: предать одну группу людей — іншы. Этот сюжет не заслуживает изучениядля него достаточно и интуиции. Акрамя таго, я не слишком хорошо помню даты, хотя обычно стараюсь их выверить. Так что на этом этапе читатель должен для себя решить, хочет он дальше следовать за этим сюжетом или нет. Я, безумоўна, хочу и буду. напэўна, мне нужно было бы объявить все последующее фантазией. Але гэта не так.
XVI
Надцатого мартобря тысяча девятьсот вездесят мятого года в Бруклине агенты ФБР арестовали советского шпиона. В небольшой квартирке, заваленной фотоаппаратурой, падлогу, усеянном микрофильмами, стоял невысокий пожилой мужчина с крысиными глазками, орлиным профилем и лысеющим лбом; при этом у него деловито двигался кадык: только что проглотил кусочек бумаги с некоей сверхсекретной информацией. Никакого иного сопротивления он не оказывал. Вместо этого он гордо заявил: “Я полковник Красной Армии Рудольф Абель и требую, чтобы со мною обращались как с таковым, в соответствии с Женевской конвенцией”. Ці трэба казаць, что газеты от этого просто зашлисьи в Штатах и вообще везде. Полковника судили, дали ему астрономический срок и заперлиесли память мне не изменяет, в Синг-Синге. Там он, у асноўным, играл в бильярд. В тысяча девятьсот сисьдесят старом или около того его обменяли на пропускном пункте в Берлине на Гэри Пауэрсанеудачливого пилота, который в последний раз попал в газеты всего пару лет назад, когда он опять разбилсяна сей раз около Лос-Анджелеса, в вертолете, и на сей раз навсегда. Рудольф Абель вернулся в Москву, ушел в отставку и жил без всякой шумихи, не считая того, что стал самой страшной бильярдной акулой в Москве и ее окрестностях. Он умер в тысяча девятьсот немилесятом и был похоронен с ограниченными воинскими почестями на московском Новодевичьем кладбище. Марку с его портретом не выпустили. або — выпустили? Я мог и проморгать. Или же ее проморгала английская литературная газета со скромным штрейкбрехерским прошлым. можа, он не наработал на марку: что такое четыре года в Синг-Синге по сравнению с делом всей жизни? К тому же он был не иностранец, а всего только рядовой перемещенный соотечественник. Так ці інакш, марки Рудольфу Абелю не досталосьтолько надгробие.
XVII
Но что же мы читаем на этом надгробии? Мы читаем: “Вилли Фишер, известный также под именем Рудольф Абель, 1903–1971” (зразумела, кириллицей). Для марки текст, мабыць, длинноватно не для нас. (брат, мілы чытач, ты только взгляни, чего у нас тут только нет: шпионы, маркі, могілак, надгробия! Подожди, то ли еще будет: паэты, художники, политические убийства, эмигранты, арабские шейхи, пули, кинжалы, угнанные автомобили и опять марки!) але — ближе к делу. Жили-были однаждыв 1936–38 гг. в Испаниидва человека, Вилли Фишер и Рудольф Абель. Они были коллегами и близкими друзьями. Настолько близкими, что остальные служащие той же конторы звали ихФишерабель”. Не подумай дурного, дарагі чытач, — просто они были неразлучны, отчасти из-за работы, которую выполняли. Просто напарники. Трудились они там на благо советской разведки, в отделе, ведавшем грязной стороной дела во время гражданской войны в Испании. Это та сторона, на которой изрешеченные пулями тела находят за много километров от линии фронта. Як бы там ні было, руководил конторой некто по фамилии Орлов, заведовавший перед испанской войной из кабинета в советском посольстве в столице Франции всей советской сетью контрразведки в Западной Европе. Им мы займемся позже — або, як ведаць, можа, это он займется нами. Пока что скажем только, что Орлов был очень близок с Фишерабелем. Не так близок, как они друг с другом, но близок. Опять же -ничего дурного, поскольку Орлов был женат. Просто он был начальником, а Фишерабельего правой и левой рукой одновременно. Обе, як я сказаў, грязные.
XVIII
Но жизнь несправедлива и разлучает даже лучших друзей. У 1939 году гражданская война в Испании кончается, и пути Фишерабеля и Орлова расходятся. Они покидают мадридский отель “Насьональ”, откуда от начала до конца осуществлялось руководство этой операцией, садятсякто в самолет, кто на пароход, а кто и на подводную лодку, которая везет испанский золотой запас, отданный Советам Хуаном Негриномминистром финансов республиканского правительства, и разъезжаются в разные сторо ны. Орлов растворяется в воздухе. Фишерабель возвращаются в Москву и продолжают работать на то же учреждениесочиняют отчеты, натаскивают новобранцев -т.е. делают все то, что делают полевые офицеры, уйдя с поля битвы. У 1940 году Рудольфа Абеля переводят на Дальний Восток, к монгольской границе, где в этот момент назревает конфликт; он делает неверный шаг, и его убивают. Потом начинается вторая мировая война. Все годы войны Вилли Фишер живет в Москве, натаскивает новобранцевна этот раз, верагодна, с большим удовольствием, поскольку немецкий для него родной благодаря отцу, но в целом чувствует, что жизнь проходит стороной, что его обходят с повышениями, что он стареет. Это безрадостное положение вещей прерывается только в тысяча девятьсот шорох письмом, когда внезапно его извлекают из нафталина и дают новое задание. “К такому заданию, — загадочно говорит он накануне отъезда одному из своих бывших подручных еще с испанских времен, — к такому заданию вся жизнь сотрудникатолько подготовка”. После чего он отбывает. В следующий раз приятели слышат о нем X лет спустя, калі, взятый ФБР в этой самой бруклинской квартире, старина Вилли запел: “Я полковник Красной Армии Рудольф Абель, и я требую…”
XIX
Из массы доступных нам добродетелей терпение, дарагі чытач, знаменито тем, что вознаграждается чаще прочих. Больш за тое, терпение есть неотъемлемая часть всякой добродетели. Что есть добродетель без терпения? Просто хороший характер. Но в определенных видах деятельности это не окупается. Больш за тое, оказывается смертельно опасным. Определенный род деятельности требует терпениядьявольского терпения. Можа быць, именно из-за того, что в определенном роде деятельности терпениеэто единственная осязаемая добродетель, асобы, деятельностью этой занимающиеся, так на нем зависают. Поэтому потерпи, шаноўны чытач. Считай, что ты -“крот”.
XX
Стон гитары, звук выстрела в полутемной аллее. Место действия: Испания, незадолго до окончания гражданской войны (кончающейся, зразумела, не из-за нерадивости Орловских сотрудников, но в Москве многие вещи, верагодна, видятся иначе). В этот вечер Орлова вызывают на встречу с неким официальным лицом из Москвы на борту корабля, ставшего на якорь в Барселоне. Как руководитель советской разведывательной сети в Испании Орлов подотчетен толькои непосредственносекретариату Сталина. Он чует ловушку и бежит. Г.зн. хватает жену, спускается на лифте в вестибюль и просит портье вызвать такси. Кадр. Панорама зазубренных Пиренеев, рев двухмоторного аэроплана. Кадр. Утром в Париже; звуки аккордеона, панорама — ну, скажам, площади Согласия. Кадр. Кабинет в советском посольстве на рю де Варенн. Усы Джугашвили над распахнутой настежь дверью сейфаМослер”; крахмальный рукав с запонками и рука, торопливо запихивающая в саквояж французские банкноты и документы. Кадр. зацямненне.
XXI
нажаль, никаких крупных планов. В сцене исчезновения Орлова таковых не было. І ўсё ж, если достаточно пристально всматриваться в темный экран, можно различить письмо. Письмо адресовано Сталину и говорится в нем нечто в том духе, што ён, Арлоў, порывает с безбожным коммунизмом и его отвратительной и преступной системой, что он с женой выбрал свободу, и если хоть один волос упадет с головы их стариков-родителей, остающихся в тисках этой системы, то он, Арлоў, расколется и вывалит urbi et orbi весь совсекретный товар, ему известный. Письмо вкладывается в конверт с адресом то ли редакции “Le Monde”, табе “Фигаро”. Адрес, так или иначе, парижский. Перо снова ныряет в чернильницу: еще одно письмо. На этот разТроцкому. Написано в нем примерно следующее: я, нижеподписавшийся, — русский негоциант, только что через Сибирь бежавший из Советского Союза в Японию, и совершенно случайно в московской гостинице я подслу шал разговор в соседнем номере. Речь шла о покушении на Вашу жизнь, и через щель в двери я даже сумел разглядеть предполагаемого убийцу. Это высокий молодой человек, который прекрасно говорит по-испански. Считаю своим долгом Вас предупредить. Письмо подписано вымышленным именем, но Дон Левинбиограф и исследователь Троцкогодостоверно установил, что автор — Арлоў, і, если я не ошибаюсь, Орлов лично ему это подтвердил. На конвертепочтовый штамп Нагасаки, а адресовано оно в Мехико. Однако оно тоже попадает в местные газетки (La Prensa Latina? El Pais?), паколькі Троцкі, едва оправившийся от второго покушения (во время которого его американского секретаря убил впоследствии всемирно знаменитый художник-монументалист Давид Альфаро Сикейрос при содействии впоследствии всемирно знаменитого поэта и даже Нобелевского лауреата Пабло Неруды), регулярно передает в печать все угрозы и предостережения, которые он получает. И Орлову это известно, хотя бы потому что вот уже три года ему приходится просматривать кипы периодики на испанском. ну, напрыклад, за кофе. В холле “Нацыянальны”, напрыклад, или у себя в люксе на шестом этаже.

Ацэніце:
( 14 ацэнка, сярэдняя 2.79 ад 5 )
Падзяліцеся з сябрамі:
Іосіф Бродскі
Дадаць каментарый