לתרגם:

Есть много доводов против такой интерпретации. Некоторые из них были упомянуты выше, в том числе боязнь самовозвеличивания, явно выраженная у нашего автора. אף על פי כן, не следует целиком исключать подобную интерпретациюименно из-за того, что он отдавал себе отчет в такой возможности, и еще потому, что не следует исключать и возможность того, что этот союз распался по его вине.
עכשיו, представив себе, что здесь присутствует элемент личного опыта, мы должны сделать следующий логический шаг и представить себе конкретный контекст и психологическую значимость реплики героини в этом стихотворении.
Это не так уж сложно. Поставьте себя на место любого отвергнутого влюбленного и представьте себе, что вы, גם, למשל, дождливым вечером, после длительной разлуки, проходя мимо слишком хорошо вам знакомого входа в дом любимой, останавливаетесь и нажимаете на кнопку звонка. И представьте себе голос, звучащий, נניח, в домофоне, который спрашивает, кто там, и представьте себе, как вы отвечаете: “Это я, Джон”. И представьте себе, что этот голос, знакомый вам во всех его малейших модуляциях, возвращается к вам тихим, бесцветным: “מי?”
Тогда вы подумаете даже не столько, что вас забыли, כמה, что вам есть замена. В вашем положении это наихудшее из возможных объяснений вопроса “מי?” — и вы готовы его принять. Правы вы или нетдругое дело. Но если когда-нибудь окажется, что вы сочиняете стихотворение об отчуждении или же о наихудшем из всего, что может случиться с человеком — למשל, о смерти, вы, вполне возможно, решите воспользоваться этим своим опытом, так сказать, для местного колорита. Тем более, что когда тебя заменяют, редко знаешь, кем.
XXXIX
עשוי להיות, именно такой — ויכול להיות, и какой-то инойопыт, кроющийся за этой строкой, и привел Рильке к постижению природы сил, управляющих разлучением Орфея и Эвридики. У него ушло еще семь строк, чтобы вернуться собственно к сюжету мифа, но результат стоил задержки.
А сюжет мифа таков:
Орфея и Эвридику, по-видимому, притягивают противоположно направленные враждующие силы: егок жизни, שלה — к смерти. То есть на него претендует конечное, на нее жебесконечность. По видимости, между этими двумя силами имеется некоторое подобие равенства, причем жизнь, כנראה, отчасти берет верх над смертью, ибо эта последняя позволяет первой вторгнуться в свои владения. А может быть, все наоборот, и Плутон с Персефоной позволяют Орфею войти в Аид, чтобы забрать жену и увести ее обратно в жизнь, именно поскольку они уверены, что он потерпит неудачу. עשוי להיות, даже наложенный ими запрет (не оборачиваться и не смотреть назад) отражает их опасение, что Орфей найдет их царство слишком соблазнительным, чтобы возвращаться в жизнь, а они не хотят оскорблять своего собратабога Аполлона, и забирать его сына раньше срока.
В итоге, כמובן, оказывается, что сила, управляющая Эвридикой, сильнее силы, управляющей Орфеем. Это логично, поскольку мертвым человек бывает дольше, чем живым. Из этого следует, что бесконечность ничего не уступает конечномуразве что в стихах — עבור, будучи категориями времени, ни та, ни другая измениться не могут. Отсюда также следует, что эти категории используют смертных не столько для того, чтобы продемонстрировать свое присутствие или власть, сколько чтобы пометить границы своих соответствующих владений.
XL
כל זה, בהחלט, очень увлекательно, но в конечном счете не объясняет, как или, если на то пошло, почему срабатывает божественный запрет. Для этого, как выясняется, миф нуждается в поэте, и этому мифу чрезвычайно повезло, что он нашел Райнера Мария Рильке.
Вот финал стихотворения, который говорит нам о механизме этого запрета, а также о том, кто кого использует: המשורר — миф или мифпоэта:
Но вдалеке, темный в ярком выходе,
стоял некто, тот или иной, чье лицо
было неразличимо. Стоял и видел,
как на полоске тропы меж лугами,
с печалью во взгляде, бог посланий
молча повернулся, чтобы следовать за фигурой,
уже идущей обратно по той же самой тропе, –
ее шаги ограничивал длинный саван, –
неуверенно, мягко, и без нетерпенья.
גם, “яркий выход” — זה, очевидно, выход из Аида в жизнь, “некто, тот или иной”, там стоящий, и лицо которогобыло неразличимо”, — Орфей. Он -некто, тот или иной, по двум причинам: потому что он уже ничего не значит для Эвридики и потому что он просто силуэт для Гермесабога, который глядит на Орфея, стоящего на пороге жизни, из темной глубины царства мертвых.
במילים אחרות, в этот момент Гермес все еще смотрит в том же направлении, что и раньше, на всем протяжении стихотворения. А Орфей, как нам сказано, обернулся. Что же до Эвридикиздесь-то и начинается самое потрясающее место в стихотворении.
Стоял и видел”, — говорит рассказчик, подчеркивая изменением времени глаголастоятьсожаление Орфея и признание им своего поражения. Но то, что он видитвправду поразительно. Ибо он видит, как бог повернулся, но только сейчас, чтобы следоватьза фигурой, уже идущей обратно”. Значит, Эвридика тоже повернулась. Значит, бог поворачивается последним.
Возникает вопрос: когда повернулась Эвридика? Ответ на него: “уже”, и в конечном счете это значит, что Орфей и Эвридика повернулись одновременно.
במילים אחרות, наш поэт синхронизировал их движения, тем самым сообщая нам, что силы, управляющие конечным и бесконечным, сами управляются с какого-то — גם, назовем его пультом, и что этот пульт управления, ко всему прочему, автоматический. כנראה, следующий наш вопрос будет тихое: “מי?”
XLI
Греки, כמובן, знали бы ответ и сказали бы: “Хронос”, — поскольку так или иначе все мифы указывают именно на него. В данный момент он нам неинтересен или же, точнее говоря, недоступен. Нам следует остановиться на этом месте, где примерно шестьсот секунд, или десять минут этого стихотворения, написанного девяносто лет назад, нас оставляют.
Это неплохое место, хотя это всего лишь нечто конечное. אמת, мы не видим его таковым — ואולי, потому что не хотим отождествлять себя с Орфеем, отвергнутым и потерпевшим поражение. Мы предпочитаем видеть в нем бесконечность, и мы бы даже предпочли отождествиться с Эвридикой, поскольку с красотой, в особенности расточенной и розданнойна все стороны, как пролившийся дождь”, легче отождествиться.
Однако этокрайности. Что делает место, на котором оставляет нас это стихотворение, привлекательным, так это то, что пока мы здесь, мы имеем возможность отождествиться с его автором, Райнером Мария Рильке, где бы он ни был.
Torц, Швеция
1994
* Перевод с английского А. Сумеркина под редакцией В. Голышева
* Перевод текстаNinety Years Laterвыполнен по изданию: Joseph Brodsky. On Grief and Reason.
1 Здесь и далее вслед за английскими цитатами приводится подстрочный их перевод, сделанный с целью облегчить задачу для русского читателя. (Здесь и далеепримеч. переводчика.)
2 Условие существования (fr.).
3 С точки зрения вечности (לאט.).
4 Злорадства (нем.).
5 T. זה. средства выражения.
6 הפסוק (англ.).
7 Возлюбленная (нем.).
8 Здесь дан буквальный перевод, омонимичное выражение значитбыть на сносях”.
9 Сами по себе (לאט.).
10 Конец века (fr.).
11 Маленькая смерть (fr.).
12 Ремесло (fr.).
13 Зашифрованное письмо (fr.).
(ג) А. Сумеркин (перевод), 1997.

רוב ביקר משיריו של ברודסקי


כל שירה (תוכן לפי סדר אלפביתי)

השאר תגובה