לתרגם:

כמובן, будучи продуктом более поздней цивилизации, да вдобавок еще и немцем, наш поэт не может не поднять шума на предмет Эроса и Танатоса, как только видит такую возможность. Поэтому идея, что для богини исход полового контакта всегда есть не что иное, как le petit mort,11 может быть отнесена за этот счет. И однако то, что смертным представляется драматическим, бессмертному, чье me`tier12бесконечность, может показаться не столь драматическим, а то и просто привлекательным. И равенство любви и смерти, סביר, одна из таких вещей.
Так что в конечном счете Венера вряд ли была бы чересчур задета из-за того, что ее использовали какпроводникадля Эвридики. יתר על כן, богиня, ואולי, первой оценила бы решимость поэта поместить совокупность понятий существования, бытия, — внутрь: עבור, в конечном счете, в этом и состоит идея божественного. Поэтому упор на телесный, даже плотский аспект героини еще надежнее запечатывает сей сосуд, практически возвышая Эвридику до сана богов, а бесконечностьдо чувственного наслаждения.
XXXI
То, что взгляд рассказчика и Орфея на Эвридику расходятся между собой, к делу не относится. Для Орфея смерть Эвридикиэто чистый проигрыш, и он хочет вернуть потерянное. Для рассказчика это его и ее выигрыш, который он хочет умножить.
Искавший автономии для своих объектов, Рильке не мог не усмотреть это свойство в собственных представлениях о смерти, как и о любви. Приравнять их его заставляет общее для обеих отторжение предыдущего состояния. А именно -жизни или безразличия. Самое очевидное проявление этого отторжения -конечно, שכחה, и именно на этом, с понятным азартом, и фокусируется наш поэт:
закрылся пол ее,
как молодой цветок с приходом вечера,
и ее бледные руки настолько отвыкли
быть женой, что даже
бесконечно легкое касание худощавого бога,
когда он вел ее,
смущало ее, как чрезмерная близость.
Ибо забвение — זה, очевидно, первый знак бесконечности. Здесь возникает ощущение, что Рильке отнимает Эвридику у Орфея в гораздо большей степени, чем то подразумевает миф как таковой. בפרט, он исключает даже Гермеса в качестве возможного объекта зависти или ревности Орфея, а это значит, что бесконечность Эвридики, ואולי, исключит и весь, целиком, греческий пантеон. Одно можно сказать с уверенностью: нашего поэта намного больше интересуют силы, которые уводят героиню от жизни, нежели силы, которые могли бы ее к жизни вернуть. בכך, אולם, он не противоречит мифу, но удлиняет его вектор.
ל"ב
השאלה: кто кого используетРилькемиф или мифРильке? Мифы по своей сутижанр откровения. Они говорят о взаимодействии богов и смертных или же, иными словами, — бесконечностей с конечным. Обычно рамки повествования таковы, что они оставляют поэту очень мало места для манипуляций с фабулой, сводя его роль до роли глашатая. Перед лицом такой ситуации, а также ввиду предполагаемого знакомства его ауди- тории с данным сюжетом, поэт старается в своих строках превзойти самого себя. Чем более известен миф, тем труднее задача поэта.
Как мы уже говорили, миф об Орфее и Эвридике очень популярен, и за него бралось чрезвычайно большое число рук. Чтобы заново решиться на его пересказ, нужно иметь в полном смысле слова непреодолимое побуждение. Но непреодолимое побуждение (каковым бы оно ни было), чтобы восприниматься таковое, само должно иметь какое-то отношение как к конечному, так и к бесконечному. במילים אחרות, непреодолимая причина сама по себе есть родственница мифа.
Какая бы сила ни вселилась в Рильке в 1904 בשנה, заставив его взяться за еще один пересказ этого мифа, ее нельзя свести к личным переживаниям или половому неврозу, как это хотели бы сделать некоторые современные критики, потому что эти вещи явственно конечны. То, что может сорвать аплодисменты -ну, נניח, в Беркли, не взбаламутило бы чернильницу двадцатидевятилетнего немецкого поэта в 1904 בשנה, к каким бы глубинам постижения подобные вещи иногда ни приводилиили же, יותר סביר, вещи эти сами были побочным продуктом последствий таких постижений. Какая бы сила ни вселилась в Рильке, заставив его написать это стихотворение, она наверняка обладала качеством мифачувством бесконечности.
לג
Поэт же быстрее всего приходит к этому чувству, применяя метрический стих, поскольку размеры суть средство изменения структуры времени. Происходит это потому, что каждый слог обладает временной величиной. Строка пятистопного ямба, למשל, эквивалентна пяти секундам, хотя ее можно прочесть и быстрее, если читать про себя. Однако поэт всегда читает то, что написал, вслух. По этой причине значения слов и их звучания в его сознании сопряжены с длительностью. Или, אם בכלל, наоборот. Так или иначе, пятистопная строка означает пять секунд, проведенных иным, нежели любые другие пять секунд, образом, в том числе и пять секунд следующей пятистопной строки.
Это верно по отношению к любому другому размеру, и чувство бесконечности у поэтаскорее временное, нежели пространственное, практически по определению. Но мало какой из других размеров способен породить такую бесстрастную монотонность белого стиха, тем более остро ощутимую в случае Рилькепосле десятилетия почти непрерывной рифмовки. Помимо ассоциаций с греко-римской античной поэзией, традиционно передаваемой белым стихом, этот размер для Рильке в 1904 году наверняка нес в себе запах чистого времени, просто потому, что обещал ему нейтральность тона и свободу от эмфатики, неизбежной в рифмованном стихе. Поэтому до какого-то момента в отрешенности Эвридики от ее предыдущего состояния можно различить след отношения самого поэта к его предыдущей манере, ибо Эвридика нейтральна и свободна от эмфатики. Тут мы ближе, чем где бы то ни было, к автобиографии.
הל"ד
Даже сейчас она уже была не та светловолосая женщина,
чей образ когда-то отзывался в стихах поэта,
уже не аромат и остров широкого ложа,
уже не собственность идущего впереди.
Или же к автопортрету. Потому что эти четыре строки, בהחלט, наводят на мысль о некоторой личной перспективе. Характеризуется она не столько физической дистанцией, с которой автор смотрит на Эвридику, сколько психологической, с которой она вопринимается в данный момент и воспринималась прежде. במילים אחרות, עכשיו, как и прежде, она объективируется, и чувственность этого объекта целиком исчерпывается его поверхностью. И хотя, ואולי, было бы полезнее приписать этот взгляд Орфею, таким образом защитив Рильке от критиков-феминисток, позиция, с которой ведется наблюдение, несомненно принадлежит рассказчику. Самое явное на то указаниеаромат и остров широкого ложа”, объективирующее и в буквальном смысле изолирующее героиню. Но достаточно было бы и словта светловолосая женщина”, поскольку жена нашего пра-поэта могла быть только темноволосой.
С другой стороны, правдоподобие и боязнь анахронизмовэто наименее существенные заботы при пересказе мифа, ибо его временные рамки перекрывают пределы и археологии и утопии. יתר על כן, כאן, приближаясь к концу стихотворения, автор стремится исключительно к повышению тона и размытию фокуса. Последнее, ללא ספק, имеет целью увидеть Эвридику глазами Орфея: если она вообще видна, то видна издалека.
ל"ה
И здесь Рильке дает нам самую гениальную во всей истории поэзии цепочку из трех сравнений, и все они связаны как раз с потерей фокуса. Точнее говоря, они связаны с отходом в бесконечность. Но прежде всего они связаны друг с другом:
Она уже была распущена, как длинные волосы,
и раздана на все стороны, как пролившийся дождь,
и растрачена, как изобильные запасы.
Волосы — כנראה, по-прежнему светлые, распускаются -по-видимому, на ночь — כנראה, означающую ночь вечную; их пряди -по-видимому, седеющие, становятся дождем, затмевающим своими подобными волосам нитями горизонт до такой степени, что он превращается в отдаленное изобилие.
В принципе, это та же самая модель, которая дала нам сферу в начале стихотворения и концентрические ярусы вселенной, порожденной лирою Орфея в середине, только геометрический чертеж заменен здесь простым карандашным рисунком. Это видение предельного расточения не имеет себе равных. לפחות, не имеет равных строкараздана на все стороны, как пролившийся дождь”. זה, כמובן, пространственное изображение бесконечностино именно так бесконечность, по определению временна’я, часто предстает смертным: у нее практически нет другого выбора.
Поэтому описать ее можно только с нашегото есть дольнегоконца. К его величайшей чести, Рильке сумел удлинить эту перспективу: эти строки несут в себе открытость Аида, его развертывание, אם בכלל, и притом скорее в утопическое, нежели археологическое, измерение.
גם, как минимум, органическое. Не расставаясь с идеейзапасов”, наш поэт завершает свое описание героини в следующей строке: “она уже стала корнем”, прочно пересаживая ее в своикопи душ”, среди тех самых корней, שם “ключом била кровь, которая течет к людям”. Это знак, что стихотворение возвращается к своей сюжетной линии.
XXXVI
כך, экспликация персонажей завершена. Теперь они могут вступить во взаимодействие. Конечно, мы знаем, что произойдет дальше, и если мы продолжаем читать это стихотворение, то на это есть две причины. ראשית, потому что поэт сказал нам, с кем это произойдет, ושנית, потому что мы хотим знать почему.
Миф, как мы уже говорили, это жанр откровения, ибо мифы проливают свет на силы, כי, באופן כללי, управляют человеческими судьбами. Боги и герои, их населяющие, זה, למעשה, когда более, когда менее осязаемые дублеры или подставные лица этих сил. И сколь бы стереоскопически или осязаемо ни изображал их поэт, в конечном счете результат может оказаться декоративным, в особенности если автор одержим совершенством деталей или если он отождествляет себя с одним или несколькими персонажами сюжетав таком случае это превращается в poe`me a` clef.13 В этом случае поэт придает силам, представителями которых выступают его персонажи, неустойчивость, чуждую присущей им логике или изменчивости. Проще говоря, это уже история для узкого внутреннего круга. А силы этивещь внешняя. Как мы видели, Рильке с самого начала предохраняет себя от излишней близости к Орфею. Поэтому опасность, которая ему грозит, заключается в чрезмерном внимании к деталям, в особенности в случае Эвридики. К счастью, детали здесь носят метафизический характер и хотя бы уже по этой причине сопротивляются разработке. בקיצור, его беспристрастие в отношении своего материала сходно с беспристрастием самих этих сил. В сочетании с изначально заданной непредсказуемостью каждого следующего слова в стихотворении, это приводит чуть ли не к родству автора, если не его равенству, с этими силами. Так или иначе, это дает ему возможность стать средством для их самовыражения, כי הוא — откровения, и уж он не упустит такого случая.
XXXVII
Первый такой случай представляется прямо сейчасего подсказывает сюжет. Но как раз сюжет с его потребностью в финале и развязке уводит автора в сторону.
И когда внезапно
бог ее остановил и, страдальчески
воскликнув, произнес слова: “Он обернулся!” –
она ничего не поняла и тихо спросила: “מי?”
Это ошеломляющая сцена. Односложное “מי” — это собственный голос забвения, самый последний выдох. Ибо силы, боги, абстрактные энергии и проч., ככלל, оперируют односложными словами — בפרט, по этому признаку их и можно распознать в повседневной реальности.
Ham поэт запросто мог бы остановиться на этом моменте откровения, будь стих рифмованным. Но поскольку он работал с белым стихом, он был лишен эвфонической законченности, которую обеспечивает рифма, и был вынужден отпустить на волю огромность, сжатую в единственный гласный слова “מי”.
זכור, что оборот Орфеяключевой момент мифа. זכור. что стих значитповорот”. זכור, главное, что запрет богов гласил: “Не оборачивайся”. Применительно к Орфею это значит: “В царстве мертвых не веди себя, כמשורר”. Или же, если на то пошло, как стих. А он ведет себя именно так, потому что иначе он не может, потому что стихего вторая натура, ויכול להיות, первая. По этой причине он оборачивается и, бустрофедон или не бустрофедон, его сознание и его взгляд идут обратно, нарушая запрет. Расплата за этоЭвридикино “מי?”. באנגלית, בכל מקרה, это могло бы быть зарифмовано.
XXXVIII
И будь оно зарифмовано, стихотворение с тем же успехом могло бы здесь закончиться. На ноте эвфонической финальности и вокальном эквиваленте отдаленной угрозы, звучащей ву” (who — מי).
זה, אולם, продолжается не только потому, что написано белым стихом, по-немецки, или из соображений композиции нуждается в развязке, — хотя и этого было бы достаточно. Продолжается оно потому, что у Рильке остались в запасе еще две вещи. Одна из них в высшей степени личная, другая принадлежит мифу.
Начнем с личной. Здесь мы ступаем на зыбкую почву догадок. ראשית, אני חושב, что словаона ничего не поняла и тихо спросила: מי?” — основаны на личном опыте поэтаназовем это опытом романтического отчуждения. Вообще говоря, все это стихотворение можно было бы истолковать как метафору расставания двух участников романтического союза, причем инициатива здесь принадлежит женщине, а желание восстановить все, כמו, — мужчине, אשר, באופן טבעי, был бы авторским alter ego.

רוב ביקר משיריו של ברודסקי


כל שירה (תוכן לפי סדר אלפביתי)

השאר תגובה