冬天来了, 和所有, 谁可以飞…

冬天来了, 和所有, 谁可以飞,
离开了空旷的树林-之前,
雪有多快能触及他们的羽毛,
给他们的浅色衣服加点东西.
着色-一样, 图案不皱,
而且绒毛不会被水压碎, 陷入其中.
他们躲起来, 他们的衣服发出噪音,
扫树叶, 一个例子.
他们不见了, 空气藏起来了,
夜森林现在呼吸很快,
即使他自己几乎听不到嘈杂的翅膀;
他们独自一人在顶部互相听见.
他们一个人… 风向远方, 哨,
或者说,大喊, 树木繁茂的山丘,
摔下来, 推胸, 扭曲,
携带它们-一堆枯燥的叶子.
喙开, 羽毛, 绒毛苍蝇,
寻找翅膀的道具, 坚实的羽毛,
但是风在他们的背上吹来,
这张纸片闪烁着红色的反面, 黄色.
打击, 打击, Борей, 带他们进一步, 离开,
用飘渺的箭刺穿他们, 多少,
打击, 打击, Борей, 带他们离开树林,
然后上升, 再往下, 推他们, 折翼.
打击, 打击, Борей, 在黑暗中把他们带走,
分开喙, 爪子, 会有什么,
打击, 打击, Борей, 推倒他们, 到地面,
眼泪模式, 增加树叶的相似性.
打击, 打击, 驱赶他们离开这些地方,
打击, 打击, 他喊, 隐隐约约地吹口哨,
让圈子, 污渍将合并成胶带, 在十字架上,
让火花, 十字架将合并成一个丝带, 在斑点.
打击, 打击, 让一切都不同,
让黑鸟凝视着花花公子的样子,
让啄木鸟看起来像这样,
那是什么, 谁一直在他身边.
树干? 叶子? 树干. 不,不,, 叶子.
让他冲她自己.
打击, 打击, Борей, 让这how叫
它将与树叶融合,不仅与色彩融合.
让他分享命运, 你是如何分享住所的,
让它分崩离析, 直到死去,
让它喊, 以便上帝延长他们的日子,
продлил листве – «с моими смерьте, смерьте».
Но тщетно, роща, 徒然, 徒然, 森林,
не может слиться дом с жильцом, и вспышка
любви пройдет. 看, ведь он исчез.
А как же крик? Какой? Да тот. Ослышка.
雪, снег летит, уж больше нет родства,
уж белых мух никто не клюнет слепо.
Что там чернеет? Птицы. 没有, 叶子,
листва к земле прижалась, смотрит в небо.
Не крылья это? 没有. Не клювы? 没有.
То листья, стебли, 叶子, стебли, 叶子,
面对, изнанкой молча смотрят в свет,
不, перьев нет, окраска волчья, лисья.
雪, снег летит, со светом сумрак слит,
порыв последний тонкий ствол пинает,
лист кверху ликом бедный год сулит,
хоть сам того не знает, сам не знает.
Изнанкой кверху – грузный, полный год,
огромный колос – хлеб мышиный, птичий;
лицо к земле, не жди, не жди невзгод,
ищи в листве, ищи сейчас отличий.
雪, снег летит, куда ты мчишься, мышь.
Уж поздно – снег, 是时候了, чтоб все вы спали.
Зачем ерошишь копны, что шуршишь,
куда ты мчишь. 看, как листья пали.
Изнанкой кверху, ликом кверху, 下,
не все ль одно – они простерлись ниц,
возврата нет для них к ветвям шумевшим.
Так что ж они шуршат, шумят, скользят,
пытаясь лечь не так, как вышло сразу,
сейчас земля и свет небес грозят
одной бедой – одною стужей глазу.
Да есть ли глаз. 哦,不. Да есть ли слух.
Не все ль одно, что скрыто в мертвых взорах.
没有什么关系, коль он незряч и глух.
А есть ли голос. Нет – но слышен шорох.
Не все ль одно (листу) как лечь, как пасть,
земля поглотит, зимний снег застудит.
Один апрель во всем разбудит страсть,
разбудит страсть и шум в ветвях разбудит.
没有什么关系, не все ль одно, как лечь,
не все ль равно, чем здесь к земле прижались,
разжали пальцы, вмиг прервали речь,
исчезли в ночь, умчались прочь, сорвались.
进入黑暗, во мрак, застлали тьму ковром
неровным, пестрым, вверх и вниз изнанкой.
Не все ль одно – и снег блестит как хром,
искрясь венцом над каждой черной ранкой.
Не все ль равно – нет-нет, блестит звезда,
листва безмолвно слышит крик суровый,
слова о том, что в смертный миг уста
шепнут – то их настигнет в жизни новой.
То станет пылью, что в последний миг
небесный свет зальет; то станет гнилью,
что смотрит в землю, – листья слышат крик,
и шум вослед стремится их усилью.
Что видит глаз, о чем шепнут уста,
что встретит слух, что вдруг коснется мозга,
настигнет снова скрытый вид листа
ищи вокругбыстрейпока не поздно.
雪, снег летит; о чем в последний миг
подумаешь, тем точно станешь после, –
предметом, тенью, 主题, что возле них,
птенцом, гнездом, листвою, 主题, что подле.
При смерти нить способна стать иглой,
при смерти сил – мечта – желаньем страстным,
холмы – цветком, цветок – простой пчелой,
пчела – травой, трава – опять пространством.
Скворец в гнезде спешит сменить наряд
(страшась тех мест, где – мнит он – черно, 空),
вступающий в известный сердцу ряд,
живущий в подтвержденье правды чувства.
Про это вспоминает край лишь тот,
где все полно жужжанья, крику, свету,
борясь, что сил, с виденьем тьмы, 空隙,
отчаянно к себе зовет победу:
Вернись же, лето. Стог, вернись хоть стог.
Вернись же, лето, что ж ты прочь из мозга
летишь стремглав, вернись хоть ты, росток
ночной травы, VERNIS, уж поздно, 晚了.
Вернись хоть стог, вернись хоть сноп, хоть жгут,
вернись хоть серп, вернись хоть клок туманный
в рассветный час, VERNIS, VERNIS, лоскут
туманной ленты в сонной роще рваный.
远, 离开, ночной простор (и блеск огня),
离开, 离开, 每个黑冠上方的星星,
离开, 离开, 日落, 消失, 一天的黄昏,
离开, 离开, 森林, 悬崖, 乌鸦乌鸦.
远, 离开, 丘陵, 卵巢, 布什阴影,
离开, 离开, 狐狸, 离开, 狼, 记忆.
远, 三叶草, 苔藓, 躲在那些地方,
风在哪里: 因为他不会伤害你.
远, 风, 离开, вокруг еще светло.
远, 离开, листва – с ветвей, от взора – скройся.
远, лес родной, и прочь, мое крыло,
из мозга прочь, закройся клюв, не бойся”.
雪, снег летит. 再见, скворец в гнезде.
再见, 再见, борись за то, чтоб вспомнить.
Спеши, 赶快, 看看: уж снег везде.
Родной весной попробуй ум наполнить.
雪, снег летит. Вокруг бело, 光.
Одна звезда горит над спящей пашней.
Чернеет лес, озера льдом свело,
и твой на дне заснул двойник всегдашний.
Засни и ты. Забудь тот крик, забудь.
Засни и ты: 看看, как соснам спится.
Всегда пред сном твердишь о чем-нибудь,
но вот в ответ совсем другое снится.
雪, снег летит, скрывая красных лис,
волков седых, озерным льдом хрустящих,
и сны летят со снегом вместе вниз
и тают, 这里, 在黑暗中, меж глаз блестящих.
雪, снег летит, и хлопья быстро льнут
к ночным путям, к флюгаркам мертвых стрелок
и к перьям их, огни на миг сверкнут,
и вновь лишь ночь видна – а где – в пробелах.
雪, снег летит и глушит каждый звук,
горох свистков до снежных баб разносит,
нельзя свистеть – и рынду рвет из рук
нельзя звонить, и рельсы быстро косит.
Нельзя свистеть. Нельзя звонить, кричать.
雪, снег летит, и нет ни в ком отваги.
Раскроешь рот, и вмиг к устам печать
прильнет, сама стократ белей бумаги.
雪, снег летит, и хлопья льнут к «носкам»,
к кускам угля, к колодкам, скрытым шлаком,
к пустынным горкам, к стрелкам, к «башмакам»,
к пустым мостам, к пикетным снежным знакам.
А где столбы. Их нет, их нет, каюк.
Нельзя снестись ни с чем посредством почты.
Нельзя свистеть, нельзя звонить на юг,
стучать ключом, уж только избы – точки.

雪, снег летит, и хлопья льнут к трубе,
к «тарелкам» льнут, к стаканам красным, к брусу,
к латуни льнут, сокрывшей свист в себе,
к торцу котла, к буграм разборным, к флюсу.
Заносит все: дыру, где пар пищит,
масленку, 螺栓, рождает ужас точность,
площадки все, свисток, отбойный щит,
прожектор скрыт, торчат холмы песочниц.
Заносит все: весь тендер сверху вниз,
скрывает шток, сугроб растет с откоса,
к кулисам льнет, не видно щек кулис,
扫路, 把车轮藏到我的胸部.
展位在哪里? 没有: 一大雪堆.
注射器, 逆转, 与其他铜一起,
没有吱吱作响, 不, 跳入雪棺,
将最后的烟雾送入黑暗中死亡.
所有, 带来了一切. Нырнул разъезд в пургу.
Не хочет всплыть. Нет сил скитаться в тучах.
Погасло все. «Столыпин» спит в снегу.
И избы спят. 不,不,, не будит ключ их.
Заносит все: ледник, пустой думпкар,
толпу платформ заносит ровно, мерно,
гондолы все, больших дрезин оскал,
подъемный парк, иглу стрелы, цистерну.
Заносит пульмана в полночной мгле,
заносит крыши, 窗户, стенки, 门,
подножки их, гербы, 锁, суфле,
зато внутри темно, 至少.
Пути в снегу, составы, все в снегу,
вплетают ленты в общий снежный хаос,
сливаясь с ним, срываясь с ним в пургу.
Исчез вокзал. Плывет меж туч пакгауз.
Часы – их нет. И желтый портик взят
в простор небес – когда? – не вспомнить часа.
Лишь две дуги карнизов тут скользят,
как буквы “ç”, слетев со слова «касса».
Исчезло все, но главный зимний звук
нашел себе (пускай безмолвный) выход.
Ни буквы нет на сотню верст вокруг.
Но что сильней – сильней, чем страсть и прихоть?
Но все молчит, но все молчит, 无声.
И в самой кассе здесь не видно света,
весь мир исчез, и лишь метель стучит,
как поздний гость, в окно и в дверь буфета.

«Огонь и свет – меж них разрыва нет».
Чем плох пример? хоть он грозит бездушьем
前, кто ждет совсем иных примет:
союз с былым сильней, чем связь с грядущим
Метель стучит. Какой упорный стук.
Но тверд засов, и зря свеча трепещет.
徒然, зря. И вот уж стул потух,
зато графин у входа ярко блещет.
Совсем соборЛишь пол – воды черней.
Зато брега светлы, но ярче – правый
丘陵, 随着海浪, но видней вдвойне,
有, в холмах, блестит собор двуглавый.
Состав подгонишь – все блестит как снег.
Холмы как снег, и мост – как будто иней
покрыл его, и как там брать разбег:
зеленый там горит совсем как синий.
沉默, тишь. Вокзал лежит в тени.
Пути блестят. «Какой зажгли?» –Как будто
как будто синий”. – «Спятил». – «Сам взгляни».
Взаправду в небе лютик светит смутно
Налей ещевон этой, красной. 那…
Свеча дрожит, то ту, то эту стену
залив огнемКуда ты встал, 哪里?
Куда спешишь: метель гремит. «На смену».

Вон этой, краснойлучше вместе с ней
терпеть метель и ночь (ловлю на слове),
чем с кем живымВедь только кровь – красней
А так она – погуще всякой крови
Налей еще… 看: дрожит буфет.
Метель гремит. 必须, мчит товарный
Не нравится мне, 你听到了吗… красный цвет:
во рту всегда какой-то вкус угарный.
В Полесье, 记得, был дощатый пост
Помощник жил там полный год с родными.
Разбил им клумбывсе тотчас же в рост
А маки, розы – что ж я делал с ними?
Поверишь – рвал, зрачок не смог снести
оскомы той – они и так уж часты.
Поверишь – рвалбросал в песок, в кусты.
Зато уж там – повсюду флоксы, 紫苑…
不相信, не верь. Куда ж ты встал? 是时候了?
好, ступай. Неужто полночь? 午夜.
Буфет дрожит, звенит. Тебе с утра?
Белым-белоБог в помощь… 行… В помощь.

Метель гремит. Товарный мчит во тьму.
Буфет дрожит, как лист осенней ночью.
Примчался волк и поднял лик к нему.
Глядит из туч Латона вместе с дочью.
Состав ревет – верней, один гудок
взревел во тьме – все стадо спит – и скрежет
стоит такой… 那样子, как рог,
в пустой буфет громадный буфер врежет.
Дрожит графин, дрожит стакан с вином,
дрожит пейзаж, сползает на пол веник,
дрожит мой стол, дрожит герань с окном,
ножи звенят, как горстка мелких денег
А помнишь – в Орше: точно так же – ночь.
春天? 春天. А мы в депо. Не вспомнил?
Буфет открыт – такой, 这样, 恰好.
月亮亮, и звезды смотрят в Гомель.
На стрелке – кровь. А в небе – желтый свет:
горит луна меж всех созвездий близких.
Не грех смешать – и вот он дал в буфет,
и тот повис на двух чугунных дисках.

Торец котла глядит своей звездой
невесть куда, но только прочь от смерти.
Котел погас. Но дым валит густой.
(Сама труба нет-нет мелькнет в просвете.)
Горит буфет; и буфер влез в огонь,
вдвоем с луной дробясь в стекле бутылок.
Трещит линоль, и к небу рвется вонь,
прожектор бьет сквозь черный стул в затылок.
Пылает стол, взметает дым кайму
бумажных штор, и тут же скатерть, вторя
струе вина, в большой пролом, во тьму
сквозь весь пожар бежит, как волны моря.
Светлым-светло, глазам смотреть невмочь,
как край стекла, залитый светом, блещет.
Задев его, снаружи льется ночь,
густой рекой беззвучно на пол хлещет.
И щель в полу дрожит: сейчас хлебну.
Не трусь! Не трусь! Трещат торцы сухие.
Салат и сельдь, сверкнув, идут ко дну.
Тарелки – вдрызг, но сельдь в своей стихии.
Лишь ценник цел (одна цена, без слов!),
торчит из волн (как грот, видавший виды).
Иным пловцам руно морских валов
втройне длинней, чем шерсть овец Колхиды.
И пламя – в дверь. Но буфер дверь прижал.
В окно – нельзя: оттуда звезды льются.
Еще чуть-чуть, и ночь зальет пожар.
Столкнув яйцо, огонь вскочил на блюдце.
И вплавь, и вплавь, минуя стойку, печь,
гребя вдоль них своей растущей тенью
к сухой стене, – но доски дали течь,
буфет осел и хлещет наземь темью.

Шипит мускат, на волны масло льет.
Чугунный брус прижался к желтым стульям.
Торец котла своей звездой вперед,
Бог весть куда, глядит сквозь бывший пульман.
Бегун в песке. Другой бегун – в леске.
Блестящий рельс сплелся с кулисой насмерть.
Нельзя разнять. И шток застыл в броске.
И тендер сам по грудь зарылся в насыпь.
Улисс огня плывет в ночной простор.
Кусты чадят. Вокруг трава ослепла:
в былую жизнь прожектор луч простер,
но в данный миг пред ним лишь горстка пепла.
А в нем пейзаж (не так ли жизнь в былом) –
полесский край, опушка в копнах сена,
изгиб реки; хоть тут железный лом
сейчас блестит сильней излучин Сейма.
Былое спит. И сильный луч померк.
Отбойный щит в сухой траве простерся.
Одна труба взглянуть способна вверх:
луна ведет подсчет убыткам ОРСа.

Пожарник, спать, и суд линейный, спать!
Полесье, спать! Метель пошла тиранить.
Чугунный конь бежит по рельсам вспять.
Буфет, кряхтя, 看台, 记忆中.
在箭头上-嗯-真的有沙拉吗?
不,不,, 看看: 沙拉会在盘子上发光.
检验员, спать! (线性法院对此感到高兴。)
鲱鱼在哪里? 必须, 去了箭.
在箭上-恶魔, 在这里倒更多.
倒另一个, красной. 然而,
налей вон той, чуть-чуть… 兄弟, там вода.
Тогда давай уж красной. Стоп. Не очень.
在箭上-恶魔! Как застит свет слеза.
Неужто пьян? 不,不,, послушны ноги
А в небе что? – Не грех закрыть глаза.
Закрыть глаза и вверх свернуть с дороги.

整个晚上. 分为暴风雪悬崖.
风向袋睡在冰冻的锡罐中.
检验员, 离开! 不要长鼻子.
一起带公文包快速上床睡觉.
检验员, спать! 没有手, ни глаз, 没有嘴 –
窗外的光芒, 检查员在家里小睡.
我的杯子是空的, и вот буфет мой пуст,
и сам я пьян, чтоб клясть портфель фантома.
Пурга свистит. Зрачок идет ко дну
в густой ночи. Нужна ли страсти память?
Слезится глаз. Нужна, как ночь огню.
好! тем верней во мрак хрусталик канет.
前锋, зрачок. Слезись. Не клюнет сельдь.
Леса (слеза) дрожит, и к тонкой жерди
стремится дрожь – и вот трепещет жердь:
леса длинна, но вряд ли глубже смерти.
Кто клюнул? 死神? 回答! Леса кружит,
и гнется жердь, как тонкий мост – вернее:
леса кружит, и вот мой мозг дрожит:
втянуть сюда иль кануть вслед за нею?

雪, снег летит. Куда все скрылись, 母亲!
Стаканы спят, припав к салфеткам грязным.
只有烤箱燃烧, 能够听几个世纪,
张开你的嘴, 我不连贯的话.
树林, 燃烧并听我的歌.
如果我对虚构的东西没有渴望
激情-带她流,
进入你的溪流-以及烟雾.
底部的学生. 另一个着火了. 与我一起
只有我的歌和面包在肮脏的叉子上.
更难燃烧. 因为每个声音都着火了
如此愤怒, 就像装在瓶子里的精神.
让一切都死了. 但在这里, 在异国他乡
迟到, печь, 也许, 在最后一小时,
我一个人唱歌给你听;
暴风雪吹口哨, 和前面的夜雷声.

冬天来了. 从雪谷仓下雪
飞入田野, 进入山丘, 走进树林, 进入山沟,
на крыши к нам (щедра!), порой – до стрех
скрывает их – и те белей бумаги.
冬天来了. Исчез под снегом луг.
Белым-бело. И видит каждый ворон,
как сам Борей впрягся в хрустальный плуг,
вослед норд-ост влечет упряжку борон.
划船, 划船, 哨, 哨. 淘气!
全部, 是不是真的, ветры, 异想天开.
那么我们黑暗的屋顶会升起什么?
地壳的新芽将启动普里皮亚季?
划船, 划船, 哨, 哨, 冬季.
吹口哨, Борей, 赶, 东北, 在平均之间!
烟斗抽烟. 狐狸滑下山坡.
羊在颤抖. 没有人收获, 不修剪.
没有人收获. 只有男孩, 挤雪,
拉下三个, 偷偷地偷袭.
干杯, 雪堆! 并把核子抛在一边.
干杯, 土地! 虽然割草机不可见.
划船, 划船, 哨, 哨, 隐藏
从森林的眼中, 领域, 卵巢, 禾场,
围栏, PNI, и край земли сливай
с чертой небес безумно, 不, бездумно.
И пусть – ни зги, и пусть уж нет дорог
меж сел, меж туч, и пусть пурга тиранит.
Того гляди, с пути собьется Бог
在波利西(Polesie),.
划船, 划船, 克, 可能会打雷.
Спеши, 急于进入开放领域.
格莱美奖, 克, 也打开那个垃圾箱,
打开垃圾箱, 星星从那里倾泻而出.
打开大门-听到冬天的吱吱声,
乌云成群.
让天秤座注视, 射手座和双鱼座,
射手座和双鱼座… 和双鱼座… 虽然河流已经变成.
门吱吱作响, 看着星空
在选定点, 睡在白雪皑皑的装饰,
有点颤抖, 烟雾至少消失了一个月,
在白雪皑皑的太空中看到你的负面情绪.

冬天来了. 没有鱼, 没有苍蝇, 没有鸟.
只有狼how叫,野兔勇敢地跳舞.
爪子在敲: 蟑螂, 见姐妹!
喇叭唱歌, 瞄准半人马.

1964 – 1965

率:
( 尚无评分 )
与你的朋友分享:
约瑟夫·布罗德斯基
添加评论