przekładają się na:

Не то – лунный кратер, не то – колизей; nie –
где-то в горах. И человек в пальто
беседует с человеком, сжимающим в пальцах посох.
Неподалеку собачка ищет пожрать в отбросах.

nie ważne, о чем они говорят. Видать,
о возвышенном; о таких предметах, как благодать
и стремление к истине. Об этом неодолимом
чувстве вполне естественно беседовать с пилигримом.

Скалы – или остатки былых колонн
покрыты дикой растительностью. И наклон
головы пилигрима свидетельствует об известной
примиренности – с миром вообще и с местной

фауной в частности. «Да», говорит его
поза, “мне все равно, если колется. nic
страшного в этом нет. Колкость – одно из многих
свойств, присущих поверхности. Взять хоть четвероногих:

их она не смущает; и нас не должна, зане
ног у нас вдвое меньше. może być, на Луне
все обстоит иначе. Но здесь, где обычно с прошлым
смешано настоящее, колкость дает подошвам

– и босиком особенно – почувствовать, że tak powiem,
разницу. W zasadzie,, осязать
можно лишь настоящее – естественно, приспособив
к этому эпидерму. И отрицаю обувь”.

niemniej jednak, это – в горах. Или же – посреди
древних руин. И руки, скрещенные на груди
z, что в пальто, подчеркивают, насколько он неподвижен.
«Да», гласит его поза, “w zasadzie, кровли хижин

смахивают силуэтом на очертанья гор.
to, oczywiście, не к чести хижин и не в укор
горным вершинам, но подтверждает склонность
природы к простой геометрии. czyli, освоив конус,

она чуть-чуть увлеклась. И горы издалека
схожи с крестьянским жилищем, с хижиной батрака
вблизи. Не нужно быть сильно пьяным,
чтоб обнаружить сходство временного с постоянным

и настоящего с прошлым. Тем более – при ходьбе.
И если вы – пилигрим, вы знаете, что судьбе
угодней, чтоб человек себя полагал слугою
оставшегося за спиной, чем гравия под ногою

и марева впереди. Марево впереди
представляется будущим и говоритиди
ко мне”. Но по мере вашего к мареву приближенья
оно обретает, редея, знакомое выраженье

przeszłość: те же склоны, те же пучки травы.
Поэтому я обут”. “Но так и возникли вы, –
не соглашается с ним пилигрим. – Забавно,
что вы так выражаетесь. Ибо совсем недавно

вы были лишь точкой в мареве, потом разрослись в пятно”.
“brat, мы всего лишь два прошлых. Два прошлых дают одно
настоящее. И это, Zauważam, в лучшем
случае. В худшем – мы не получим

даже и этого. В худшем случае, карандаш
или игла художника изобразят пейзаж
без нас. Очарованный дымкой, далью,
глаз художника вправе вообще пренебречь деталью

– то есть моим и вашим существованьем. Мы
то, в чем пейзаж не нуждается как в пирогах кумы.
Ни в настоящем, ни в будущем. Тем более – в их гибриде.
Видите ли, пейзаж есть прошлое в чистом виде,

лишившееся обладателя. Когда оно – просто цвет
вещи на расстояньи; ее ответ
на привычку пространства распоряжаться телом
по-своему. И поэтому прошлое может быть черно-белым,

коричневым, темно-зеленым. Вот почему порой
художник оказывается заворожен горой
или, powiedzmy, развалинами. И надо отдать Джованни
должное, ибо Джованни внимателен к мелкой рвани

вроде нас, созерцая то Альпы, то древний Рим”.
«Вы, значит, возникли из прошлого?» – волнуется пилигрим.
Но собеседник умолк, разглядывая устало
собачку, которая все-таки что-то себе достала

поужинать в груде мусора и вот-вот
взвизгнет от счастья, что и она живет.
„Nie, – наконец он роняет. – Мы здесь просто так, гуляем».
И тут пейзаж оглашается заливистым сучьим лаем.

1993 - 1995

Najczęściej odwiedzane poezji Brodskiego


wszystko poezja (zawartość alfabetycznie)

Zostaw odpowiedź