Калыханка трасковыя Мыса

А. Б.

Я

Усходні канец Імперыі апускаецца ў ноч. Цыкады
змаўкаюць ў траве газонаў. класічныя цытаты
на франтонах неадметныя. Шпіль з крыжам безуважна
чарнее, нібы бутэлька, забытая на столе.
З патрульнай машыны, ільснянай на пустцы,
бразгаюць клавішы Рэя Чарльза.

Выпаўзаючы з нетраў акіяна, краб на пустэльным пляжы
закопваецца ў мокры пясок з кольцамі мыльнай пражы,
каб астыць, і засынае. Гадзіннік на цаглянай вежы
ляскаюць нажніцамі. Пот коціцца па твары.
Ліхтары ў канцы вуліцы, дакладна гузікі ў
расшпіленай на грудзях кашулі.

духата. святлафор міргае, вачэй ператвараючы ў сродак
перамяшчэння па пакоі да тумбачцы з віскі. сэрца
замірае на час, але ўсё-ткі б'ецца: кроў,
паблукаўшы па артэрыях, вяртаецца да скрыжавання.
Цела падобна на згорнутую ў рулон трехверстку,
і на поўначы падымаюць брыво.

дзіўна думаць, што выжыў, але гэта здарылася. пыл
пакрывае квадратныя рэчы. падарожны аўтамабіль
падаўжае прастору за кут, помста Эўкліду.
Цемра апраўдвае адсутнасць асоб, галасоў і інш.,
ператвараючы іх не столькі ў уцекачоў прэч,
як у зніклых з-пад увагі.

духата. Моцны шоргат набрынялых лісця, от
Якія яшчэ мацней выступае пот.
то, што здаецца кропкай у цемры, можа быць толькі адным - зоркаю.
птушка, якая страціла гняздо, яйка
на пусты баскетбольнай пляцоўцы кладзе ў кальцо.
Пахне мятай і рэзеды.

II

Як незлічонай жонкам гарэма усёмагутны Шах
змяніць можа толькі з іншым гарэмаў,
я змяніў імперыю. гэты крок
прадыктаваны быў тым, што несла гарэлым
з чатырох бакоў - хоць жывот Хрысці;
з гледзішча крумкач, з пяці.

Дуя в полую дудку, што твой факір,
я прайшоў праз строй янычараў у зялёным,
чуючы яйкамі холад іх злых сякер,
як пры ўваходзе ў ваду. І вось, з салёным
густам гэтай вады ў роце,
я перасёк рысу

і паплыў скрозь бараніну хмар. унізе
рэкі віліся, пылілі дарогі, жаўцелі гумна.
Яны стаялі адзін насупраць аднаго, топча росу,
дакладна доўгія радкі яшчэ не закрытай кнігі,
арміі, занятые игрой,
и чернели икрой

горада. А после сгустился мрак.
Все погасло. Гудела турбина, и ныло темя.
И пространство пятилось, точно рак,
пропуская время вперед. И время
шло на запад, точно к себе домой,
выпачкав платье тьмой.

Я заснул. Когда я открыл глаза,
север был там, где у пчелки жало.
Я увидел новые небеса
и такую же землю. Она лежала,
как это делает отродясь
плоская вещь: пылясь.

III

Одиночество учит сути вещей, ибо суть их тоже
одиночество. Кожа спины благодарна коже
спинки кресла за чувство прохлады. Вдали рука на
подлокотнике деревенеет. Дубовый лоск
покрывает костяшки суставов. мозг
бьется, как льдинка о край стакана.

духата. На ступеньках закрытой биллиардной некто
вырывает из мрака свое лицо пожилого негра,
чиркая спичкой. Белозубая колоннада
Окружного Суда, выходящая на бульвар,
в ожидании вспышки случайных фар
утопает в пышной листве. И надо

всем пылают во тьме, как на празднике Валтасара,
письмена «Кока-колы». В заросшем саду курзала
тихо журчит фонтан. Изредка вялый бриз,
не сумевши извлечь из прутьев простой рулады,
шебуршит газетой в литье ограды,
сооруженной, бясспрэчна, з

спинок старых кроватей. духата. Опирающийся на ружье,
Неизвестный Союзный Солдат делается еще
более неизвестным. Траулер трется ржавой
переносицей о бетонный причал. Жужжа,
вентилятор хватает горячий воздух США
металлической жаброй.

Как число в уме, на песке оставляя след,
океан громоздится во тьме, миллионы лет
мертвой зыбью баюкая щепку. И если резко
шагнуть с дебаркадера вбок, па-за,
будешь долго падать, руки по швам; но не
воспоследует всплеска.

IV

Перемена империи связана с гулом слов,
с выделеньем слюны в результате речи,
с лобачевской суммой чужих углов,
с возрастанием исподволь шансов встречи
параллельных линий (обычной на
полюсе). І яна,

перемена, связана с колкой дров,
с превращеньем мятой сырой изнанки
жизни в сухой платяной покров
(в стужу – из твида, в жару – из нанки),
с затвердевающим под орех
мозгом. Вообще из всех

внутренностей только одни глаза
сохраняют свою студенистость. бо
перемена империи связана с взглядом за
море (затым, что внутри нас рыба
дремлет); с фактом, что ваш пробор,
как при взгляде в упор

в зеркало, влево сместилсяС больной десной
и с изжогой, вызванной новой пищей.
С сильной матовой белизной
в мыслях – суть отраженьем писчей
гладкой бумаги. И здесь перо
рвется поведать про

сходство. Ибо у вас в руках
то же перо, что и прежде. В рощах
те же растения. В облаках
тот же гудящий бомбардировщик,
летящий неведомо что бомбить.
И сильно хочется пить.

V

В городках Новой Англии, точно вышедших из прибоя,
вдоль всего побережья, поблескивая рябою
чешуей черепицы и дранки, уснувшими косяками
стоят в темноте дома, угодивши в сеть
континента, который открыли сельдь
и треска. Ни треска, нам

сельдь, однако же, тут не сподобились гордых статуй,
нягледзячы на ​​тое, что было бы проще с датой.
Что касается местного флага, то он украшен
тоже не ими и в темноте похож,
как сказал бы Салливен, на чертеж
в тучи задранных башен.

духата. Человек на веранде с обмотанным полотенцем
горлом. Ночной мотылек всем незавидным тельцем,
ударяясь в железную сетку, отскакивает, точно пуля,
посланная природой из невидимого куста
в самое себя, чтоб выбить одно из ста
в середине июля.

Потому что часы продолжают идти непрерывно, боль
затухает с годами. Если время играет роль
панацеи, то в силу того, что не терпит спешки,
ставши формой бессоницы: пробираясь пешком и вплавь,
в полушарьи орла сны содержат дурную явь
полушария решки.

духата. Неподвижность огромных растений, далекий лай.
старшыня, покачнувшись, удерживает на край
памяти сползшие номера телефонов, асобы.
В настоящих трагедиях, где занавес – часть плаща,
умирает не гордый герой, але, по швам треща
от износу, кулиса.

МЫ

Потому что поздно сказать «прощай»
и услышать что-либо в ответ, акрамя
эха, звучащего как «на чай»
времени и пространству, мнимо
величавым и возводящим в куб
усе, что сорвется с губ,

я пишу эти строки, стремясь рукой,
их выводящей почти вслепую,
на секунду опередить «на кой?»,
с оных готовое губ в любую
минуту слететь и поплыть сквозь ночь,
увеличиваясь и проч.

Я пишу из Империи, чьи края
опускаются в воду. Снявши пробу с
двух океанов и континентов, я
чувствую то же почти, что глобус.
То есть дальше некуда. Дальше – ряд
зорак. И они горят.

Лучше взглянуть в телескоп туда,
где присохла к изнанке листа улитка.
Говоря «бесконечность», в виду всегда
я имел искусство деленья литра
без остатка на три при свете звезд,
а не избыток верст.

ноч. В парвеноне хрипит «ку-ку».
Легионы стоят, прислонясь к когортам,
форумы – к циркам. Луна вверху,
как пропавший мяч над безлюдным кортом.
Голый паркет – как мечта ферзя.
Без мебели жить нельзя.

VII

Только затканный сплошь паутиной угол имеет право
именоваться прямым. Только услышав «браво»,
с полу встает актер. Только найдя опору,
тело способно поднять вселенную на рога.
Только то тело движется, чья нога
перпендикулярна полу.

духата. Толчея тараканов в амфитеатре тусклой
цинковой раковины перед бесцветной тушей
высохшей губки. Поворачивая корону,
медный кран, словно цезарево чело,
низвергает на них не щадящую ничего
водяную колонну.

Пузырьки на стенках стакана похожи на слезы сыра.
несумненна, прозрачной вещи присуща сила
тяготения вниз, как и плотной инертной массе.
Даже девять-восемьдесят одна, журча,
преломляет себя на манер луча
в человеческом мясе.

Только груда белых тарелок выглядит на плите,
как упавшая пагода в профиль. И только те
вещи чтимы пространством, чьи черты повторимы: ружы.
Если видишь одну, видишь немедля две:
насекомые ползают, в алой жужжа ботве, –
пчелы, осы, стрекозы.

духата. Даже тень на стене, уж на что слаба,
повторяет движенье руки, утирающей пот со лба.
Запах старого тела острей, чем его очертанья. Трезвость
мысли снижается. Мозг в суповой кости
тает. И некому навести
взгляда на резкость.

VIII

Сохрани на холодные времена
эти слова, на времена тревоги!
Человек выживает, как фиш на песке: яна
уползает в кусты и, встав на кривые ноги,
уходит, как от пера – строка,
в недра материка.

Есть крылатые львы, женогрудые сфинксы. плюс
ангелы в белом и нимфы моря.
Для таго, на чьи плечи ложится груз
темноты, жары и – сказать ли – горя,
они разбегающихся милей
от брошенных слов нулей.

Даже то пространство, где негде сесть,
как звезда в эфире, приходит в ветхость.
Но пока существует обувь, ёсць
то, где можно стоять, поверхность,
суша. И внемлют ее пески
тихой песне трески:

Время больше пространства. Пространство – вещь.
Время же, у сутнасці, мысль о вещи.
Жизнь – форма времени. Карп и лещ
сгустки его. И товар похлеще
сгустки. Включая волну и твердь
суши. Включая смерть.

Иногда в том хаосе, в свалке дней,
возникает звук, раздается слово.
То ли «любить», то ли просто «эй».
Но пока разобрать успеваю, снова
все сменяется рябью слепых полос,
как от твоих волос”.

IX

Человек размышляет о собственной жизни, как ночь о лампе.
Мысль выходит в определенный момент за рамки
одного из двух полушарий мозга
и сползает, как одеяло, прэч,
обнажая неведомо что, точно локоть; ноч,
безумоўна, громоздка,

но не столь бесконечна, каб сапраўды хапіць на абодва.
Патроху афрыка мозгу, яго еўропа,
Азія мозгу, а таксама іншыя кроплі
у насялялі мора, воссю рыпаючы сухі,
звяртаюцца мятай сваёй шчакой
да элекрической чаплю.

Чу, глядзі: Алладин произносит «сезам» – перед ним золотая груда,
Цезарь бродит по спящему форуму, кличет Брута,
соловей говорит о любви богдыхану в беседке; в круге
лампы дева качает ногой колыбель; нагой
папуас отбивает одной ногой
на песке буги-вуги.

духата. Так спросонья озябшим коленом пиная мрак,
понимаешь внезапно в постели, что это – брак:
что за тридевять с лишним земель повернулось на бок
цела, з якім даўным-даўно
толькі і агульнага ёсць, што дно
акіяна і навык

галізны. Але пры гэтым - не ўстаць ўдваіх.
Таму што пакуль там - светла, ў тваім
паўшар'е цёмна. так бы мовіць, аднаго свяціла
не хапае для двух пасрэдных тэл.
Гэта значыць глобус злеплены, як Бог хацеў.
І яго не хапіла.

X

апускаючы павекі, я бачу край
тканіны і локаць у момант выгібу.
мясцовасць, дзе я знаходжуся, ёсць рай,
ибо рай – это место бессилья. бо
это одна из таких планет,
где перспективы нет.

Тронь своим пальцем конец пера,
угол стола: ты увидишь, гэта
вызовет боль. там, где вещь остра,
там и находится рай предмета;
рай, дасягальны пры жыцці толькі
тым, што рэч не працягнулі.

мясцовасць, дзе я знаходжуся, ёсць пік
як бы горы. Далей - паветра, Хранас.
Захавай гэтую гаворка; бо рай - тупік.
мыс, вдающийся ў моры. конус.
Нос жалезнага карабля.
Але не крыкнуць «Зямля!».

Можна сказаць толькі, колькі часу.
гэта сказаўшы, за рухам стрэлкі
тут застаецца сачыць. І вачэй
тоне бязгучна у асобе талеркі,
бо гадзіны, каб у раі ўтульнасць
не парушаць, не б'юць.

то, чего нету, умножь на два:
в сумме получишь идею места.
зрэшты, поскольку они – слова,
цифры тут значат не больше жеста,
в воздухе тающего без следа,
словно кусочек льда.

XI

От великих вещей остаются слова языка, свабода
в очертаньях деревьев, цепкие цифры года;
также – тело в виду океана в бумажной шляпе.
Как хорошее зеркало, тело стоит во тьме:
на его лице, у него в уме
нічога, кроме ряби.

Состоя из любви, грязных снов, страха смерти, праха,
осязая хрупкость кости, уязвимость паха,
тело служит в виду океана цедящей семя
крайней плотью пространства: слезой скулу серебря,
чалавек ёсць канец самога сябе
і удаецца ць Час.

Усходні канец Імперыі апускаецца ў ноч - па горла.
Пара ракавін внемлет слімак яго дзеяслова:
то ёсць чуе уласны голас. гэта
развивает связки, но гасит взгляд.
Ибо в чистом времени нет преград,
порождающих эхо.

духата. Только если, вздохнувши, лечь
на спину, можно направить сухую речь
уверх - у кірунку спрадвечна нямых губерняў.
Толькі думка пра сябе і пра вялікую краіне
вас кідае ў ночы ад сцяны да сцяны,
на манер калыханкі.

Спі спакойна таму. спіць. У гэтым сэнсе - спі.
спіць, як спяць толькі тыя, хто зрабіў сваю пі-пі.
Краіны блытаюць карты, абвыкшы да чужых шыротам.
І не пытай, калі рыпнуць дзверы,
"Хто там?»- і ніколі не вер
адказваюць, хто там.

XII

дзверы рыпае. На пороге стоит треска.
Просит пить, натуральна, дзеля Бога.
Не отпустишь прохожего без куска.
И дорогу покажешь ему. Дорога
извивается. Рыба уходит прочь.
Но другая, рыхт-у-рыхт

как ушедшая, пробует дверь носком.
(Меж собой две рыбы, что два стакана).
И всю ночь идут они косяком.
Но живущий около океана
ведае, как спать, приглушив в ушах
мерный тресковый шаг.

спіць. Земля не кругла. яна
просто длинна: бугорки, лагчыны.
А длинней земли – океан: волна
набягае парой, як на лоб маршчыны,
на пясок. А зямлі і хвалі даўжэй
толькі чарада дзён.

І начэй. А далей - туман густы:
рай, дзе ёсць анёлы, ад, дзе чэрці.
Але даўжэй сто разоў чароды той
думкі пра жыццё і думка пра смерць.
Гэтай апошняй даўжэй у сто разоў
думка пра Нішто; але вока

наўрад ці пракрадзецца туды, і адзін
зачыняецца, каб убачыць рэчы.
Толькі так - у сне - і дадзена вачам
к вещи привыкнуть. И сны те вещи
или зловещи – смотря кто спит.
И дверью треска скрипит.

1975

Ацэніце:
( 1 ацэнка, сярэдняя 5 ад 5 )
Падзяліцеся з сябрамі:
Іосіф Бродскі
Дадаць каментарый