Dalla "Scuola dell'antologia"

1. E. Larionov

E. Larionov. brunetta. figlia
colonnello e mashinistki. vista
Assomigliava uno sguardo al quadrante.
E ha cercato di aiutare ogni.
Una volta che noi laici fianco a fianco
sulla spiaggia e sbriciolato cioccolato.
ha detto, pohlyadev avanti,
Là, dove lo yacht non è cambiata tack,
Che cosa se voglio, posso.
Amava baciare. bocca
Mi ha ricordato di grotte Kars.
Ma io non ho paura.
riva
ricordo è, come trofeo,
così su qualche fronte incomprensibili
catturato dai nemici sconosciuti.
Amante delle donne ricche, zapechny Kotofey,
D. Kulikov apparve all'orizzonte,
Ha sposato il suo Dima Kulikov.
Andò a lavorare in Coro del Women,
e lui soffia sulla pianta licenza.
Lui - una sorta di ossea Ingegnere…
E mi ricordo ancora il lungo corridoio
e la nostra la sua discarica sul comò.
Dima - brutto pioniere.

Dove tutti delos? dove punto di riferimento?
E come trovare oggi, di
la loro sussistenza trasformato?
Nei suoi occhi, lei si nascondeva un mondo sconosciuto,
anche lei incomprensibili. tuttavia,
incompreso e come moglie.
vivo Kulikov. ho vissuto. E '- in diretta.
E questo mondo - dove è andata?
o forse, Egli li sveglia di notte?..
E borbotto loro parole.
A causa dei pezzi di muro sono effettuate waltz,
pioggia e il rumore di mattoni rotti…

2. oh. sverminati

Oleg sverminati. suo padre
E 'stato l'allenatore di scherma. fermamente
lo sapeva tutto: attacchi, colpo.
Non era un divoratore di cuori.
ma, come accade nel mondo dello sport,
ha segnato da una posizione di fuorigioco vostro obiettivo.
Fuorigioco era notte. Madre era malata,
e il fratello minore ha urlato dalla culla.
Oleg armato con un'ascia.
padre è andato, e la guerra.
Ma col tempo i vicini sono arrivati,
e il figlio ha superato quattro.

Ricordo il suo viso e le mani,
poi - il foglio con un manico di legno:
abbiamo recintato in cucina a volte.
Ha entrato in possesso di un anello falso,
spruzzi nel nostro bagno in comune…
L'abbiamo buttato a scuola, poi
è andato a corsi di cucina,
Macinai nel "Arsenal".
Ha cotto frittelle in Tauride Garden.
Ci siamo divertiti che porta la legna da ardere
e venduto gli alberi di Natale presso la stazione
il nuovo anno.
poi, sfortunatamente,
in compagnia di qualche Shantrapa
Presi il negozio e ha ricevuto tre anni.
Egli tostato sue razioni sul rogo.
Freed. binge esperto.
Ha lavorato alla costruzione della centrale.
E 'stato, sembra, Sposato con un infermiere.
Ha iniziato a disegnare. E se voleva
imparare dall'artista. per lo più
I suoi paesaggi erano come –
Sempre in. Poi volò
per i trucchi con le assenze per malattia.
E adesso - è stato il silenzio.
Per molti anni che non lo vedo. Сам
Ero in carcere, ma non è stato raggiunto.
Теперь я на свободе. Но и тут
нигде его не вижу.
По лесам
он где-то бродит и вдыхает ветер.
Ни кухня, ни тюрьма, ни институт
не приняли его, и он исчез.
Как Дед Мороз, успев переодеться.
Spero, что он жив и невредим.
И вот он возбуждает интерес,
как остальные персонажи детства.
Но больше, чем они, невозвратим.

3. T. Зимина

T. Зимина, прелестное дитя.
Мать – инженер, а батюшка – учетчик.
io, tuttavia, их не видел никогда.
Была невпечатлительна. Sebbene
на ней женился пограничный летчик.
Но это было после. А беда
с ней раньше приключилась. У нее
был родственник. Какой-то из райкома.
С машиною. А предки жили врозь.
У них там было, apparentemente, свое.
Машина – это было незнакомо.
bene, с этого там все и началось.
Она переживала. Но потом
дела пошли как будто на поправку.
Вдали маячил сумрачный грузин.
Но вдруг он угодил в казенный дом.
Она же – отдала себя прилавку
в большой галантерейный магазин.
biancheria, одеколоны, panno
– ей нравилась вся эта атмосфера,
секреты и поклонники подруг.
Прохожие таращатся в окно.
Вдали – Дом Офицеров. Офицеры,
как птицы, с массой пуговиц, in giro.

Тот летчик, возвратившись из небес,
приветствовал ее за миловидность.
Он сделал из шампанского салют.
Замужество. Однако в ВВС
ужасно уважается невинность,
возводится в какой-то абсолют.
И этот род схоластики виной
fa, что она чуть не утопилась.
Нашла уж мост, но грянула зима.
Канал покрылся коркой ледяной.
И вновь она к прилавку торопилась.
Ресницы опушила бахрома.
На пепельные волосы струит
сияние неоновая люстра.
Весна – и у распахнутых дверей
поток из покупателей бурлит.
Она стоит и в сумрачное русло
глядит из-за белья, как Лорелей.

4. YU. Сандул

YU. Сандул. Добродушие хорька.
Мордашка, заострявшаяся к носу.
Наушничал. Всегда – воротничок.
Испытывал восторг от козырька.
Витийствовал в уборной по вопросу,
прикалывать ли к кителю значок.
Прикалывал. Испытывал восторг
вообще от всяких символов и знаков.
Чтил титулы и звания, до слез.
Любил именовать себя «физорг».
Но был старообразен, Giacobbe,
считал своим бичем фурункулез.
Подвержен был воздействию простуд,
отсиживался дома в непогоду.
Дрочил таблицы Брадиса. malinconia.
Знал химию и рвался в институт.
Но после школы загремел в пехоту,
в секретные подземные войска.

Теперь он что-то сверлит. Dicono,
на «Дизеле». Возможно и неточно.
Но точность тут, forse, ни к чему.
naturalmente, специальность и разряд.
ma, punto, он учится заочно.
И здесь мы приподнимем бахрому.
Он в сумерках листает «Сопромат»
и впитывает Маркса. Между прочим,
такие книги вечером как раз
особый источают аромат.
Не хочется считать себя рабочим.
Охота, generalmente, в следующий класс.

Он в сумерках стремится к рубежам
иным. Сопротивление металла
в теории приятнее. o si!
Он рвется в инженеры, к чертежам.
Он станет им, во что бы то ни стало.
bene, как этоколичество труда,
прибавочная стоимостьпрогресс
И вся эта схоластика о рынке
Он лезет сквозь дремучие леса.
Женился бы. Но времени в обрез.
И он предпочитает вечеринки,
случайные знакомства, адреса.

«Наш будущий – улыбка – инженер».
Он вспоминает сумрачную массу
и смотрит мимо девушек в окно.
Он одинок на собственный манер.
Он изменяет собственному классу.
forse, перебарщиваю. ma
использованье класса напрокат
опаснее мужского вероломства.
– Грех молодости. Кровь, frangiflutti, caldo. –
я помню даже искренний плакат
по поводу случайного знакомства.
Но нет ни диспансера, ни врача
от этих деклассированных, a
себя предохранить от воспаленья.
А если нам эпоха не жена,
то чтоб не передать такой микроб
из этого – в другое поколенье.
Такая эстафета не нужна.

5. la. Чегодаев

la. Чегодаев, коротышка, врун.
Lingua, к очкам подвешенный. Гримаса
dubbi. Мыслитель. Обожал
касаться самых задушевных струн
в сердцах преподавателей – вне класса.
Чем покупал. Искал и обнажал
пороки наши с помощью стенной
с фрейдистским сладострастием (границу
меж собственным и общим не провесть).
genitori, блистая сединой,
доили знаменитую таблицу.
Муж дочери создателя и тесть
в гостиной красовались на стене
и взапуски курировали детство
то бачками, то патлами брады.
Шли дни, и мальчик впитывал вполне
полярное величье, чье соседство
в итоге принесло свои плоды.

Но странные. eppure, борода
верх одержала (бледный исцелитель
курсисток русских отступил во тьму):
им овладела раз и навсегда
романтика больших газетных литер.
Он подал в Исторический. Per lui
не повезло. Он спасся от сетей,
расставленных везде военкоматом,
забился в угол. И в его мозгу
замельтешила масса областей
apprendimento: Бионика и Атом,
проблемы Астрофизики. В кругу
своих друзей, таких же мудрецов,
он размышлял о каждом варианте:
какой из них эффектнее с лица.
Он подал в Горный. Но в конце концов
нырнул в Автодорожный, и в дисканте
внезапно зазвучала хрипотца:
Дороги есть основаТакова
их роль в цивилизацииНе боги,
а люди ихНам следует расти…”
Слов больше, чем предметов, и слова
найдутся для всего. И для дороги.
И он спешил их все произнести.
Uno, при росте в метр шестьдесят,
без личной жизни, в сутолоке парной
чем мог бы он внимание привлечь?
Он дал обет, предания гласят,
безбрачия – на всякий, на пожарный.
Однако покровительница встреч
Венера поджидала за углом
в своей миниатюрной ипостаси
stella, не отличающая ночь
от полудня. Женитьба и диплом.
Распределенье. В очереди к кассе
объятья новых родственников: дочь!

Бескрайние таджикские холмы.
Машины роют землю. Чегодаев
рукой с неповзрослевшего лица
стирает пот оттенка сулемы,
честит каких-то смуглых негодяев.
Слова ушли. Проникнуть до конца
в их сущность он – и выбраться по ту
их сторону – не смог. Застрял по эту.
Шоссе ушло в коричневую мглу
обоими концами. Весь в поту,
он бродит ночью голый по паркету
не в собственной квартире, а в углу
большой земли, которая – кругла,
с неясной мыслью о зеленых листьях.
Жена храпит… dei Lord, хоть плачь
Идет к столу и, свесясь из угла,
скрипя в душе и хорохорясь в письмах,
ткет паутину. Одинокий ткач.

6. F. Анциферова

Анциферова. Жанна. Сложена
была на диво. В рубенсовском вкусе.
В фамилии и имени всегда
скрывалась офицерская жена.
Курсант-подводник оказался в курсе
голландской школы живописи. che
простит мне Бог, но все-таки как вещ
бывает голос пионерской речи!
А так мы выражали свой восторг:
«Берешь все это в руки, маешь вещь
и «Эти ноги на мои бы плечи
Теперь вокруг нее – Владивосток,

сырые сопки, бухты, nuvole.
Медведица, глядящаяся в спальню,
и пихта, заменяющая ель.
Одна шестая вправду велика.
Ложась в постель, как циркуль в готовальню,
она глядит на флотскую шинель,
и пуговицы, блещущие в ряд,
напоминают фонари квартала
и детство и, мгновение спустя,
grande, nero, мокрый Ленинград,
откуда прямо с выпускного бала
перешагнула на корабль шутя.

Счастливица? che. Кройка и шитье.
Работа в клубе. Рейды по горящим
осенним сопкам. Стирка дотемна.
Да и воспоминанья у нее
сливаются все больше с настоящим:
из двадцати восьми своих она
двенадцать лет живет уже вдали
от всех объектов памяти, при муже.
Подлодка выплывает из пучин.
Поселок спит. И на краю земли
дверь хлопает. И делается уже
от следствий расстояние причин.

Бомбардировщик стонет в облаках.
Хорал лягушек рвется из канавы.
Позванивает горка хрусталя
во время каждой стойки на руках.
И музыка струится с Окинавы,
журнала мод страницы шевеля.

7. la. Фролов

Альберт Фролов, любитель тишины.
Мать штемпелем стучала по конвертам
на почте. Что касается отца,
он пал за независимость чухны,
успев продлить фамилию Альбертом,
но не видав Альбертова лица.

Сын гений свой воспитывал в тиши.
Я помню эту шишку на макушке:
он сполз на зоологии под стол,
не выяснив отсутствия души
в совместно распатроненной лягушке.
Что позже обеспечило простор

полету его мыслей, каковым
он предавался вплоть до института,
где он вступил с архангелом в борьбу.
e, как согрешивший херувим,
он пал на землю с облака. И тут-то
он обнаружил под рукой трубу.

Звук – форма продолженья тишины,
подобье развивающейся ленты.
Солируя, он скашивал зрачки
на раструб, где мерцали, зажжены
софитами, – пока аплодисменты
их там не задували – светлячки.

Но то бывало вечером, а днем
днем звезд не видно. Даже из колодца.
Жена ушла, не выстирав носки.
Старуха-мать заботилась о нем.
Он начал пить, впоследствии – колоться
черт знает чем. certamente, с тоски,

с отчаянья – но дьявол разберет.
Я в этом, sfortunatamente, не сведущ.
Есть и другая, sembra, шкала:
когда играешь, видишь наперед
на восемь тактов – ампулы ж, как светочь
шестнадцать озаряли… specchi

дворцов культуры, где его состав
играл, вбирали хмуро и учтиво
lineamenti, экземой траченые. ma
dopo, перевоспитывать устав
его за разложенье колектива,
уволили. e, выдавив: «говно

esso, словно затухающее «ля»,
не сделав из дальнейшего маршрута
досужих достояния очес,
как строчка, что влезает на поля,
вернее – доводя до абсолюта
идею увольнения, исчез.

___

Второго января, в глухую ночь,
мой теплоход отшвартовался в Сочи.
Хотелось пить. Я двинул наугад
по переулкам, уходившим прочь
от порта к центру, и в разгаре ночи
набрел на ресторацию «Каскад».

Шел Новый Год. Поддельная хвоя
свисала с пальм. Вдоль столиков кружился
грузинский сброд, поющий «Тбилисо».
Везде есть жизнь, и тут была своя.
Услышав соло, я насторожился
и поднял над бутылками лицо.

«Каскад» был полон. Чудом отыскав
проход к эстраде, в хаосе из лязга
и запахов я сгорбленной спине
disse: «Альберт» и тронул за рукав;
и страшная, чудовищная маска
оборотилась медленно ко мне.

Сплошные струпья. Высохшие и
набрякшие. Лишь слипшиеся пряди,
нетронутые струпьями, и взгляд
принадлежали школьнику, в мои,
как я в его, косившему тетради
уже двенадцать лет тому назад.

«Как ты здесь оказался в несезон
Сухая кожа, сморщенная в виде
коры. Зрачки – как белки из дупла.
«А сам ты как?» “io, vedi, Язон.
Язон, застярвший на зиму в Колхиде.
Моя экзема требует тепла…”

Потом мы вышли. Редкие огни,
небес предотвращавшие с бульваром
слияние. Квартальный – осетин.
И даже здесь держащийся в тени
мой провожатый, человек с футляром.
«Ты здесь один?»« Sì, credo che, один».

Язон? Навряд ли. Иов, cielo
ни в чем не упрекающий, а просто
сливающийся с ночью на живот
и смертьБереговая полоса,
и острый запах водорослей с Оста,
незримой пальмы шорохи – и вот

все вдруг качнулось. И тогда во тьме
на миг блеснуло что-то на причале.
И звук поплыл, вплетаясь в тишину,
вдогонку удалявшейся корме.

И я услышал, полную печали,
«Высокую-высокую луну».

1966 - 1969

Vota:
( Nessuna valutazione ancora )
condividi con i tuoi amici:
Joseph Brodsky
Aggiungi un commento