Феликс

Пьяной горечью Фалерна чашу мне наполни, мальчик.
А. C. Пушкин (из Катулла)

Мен

Дитя любви, он знает толк в любви.
Его осведомленность просто чудо.
Болу керек, это у него в крови.
Он знает лучше нашего, откуда
он взялся. И приходится смотреть
терезе арқылы, втолковать ему пытаясь
все таинство, мен, Господи, краснеть.
Его уж не устраивают аист,
собачки, птичкиБрем ему не враг,
но чем он посодействует? Ведь нечем.
Не то чтобы в его писаньях мрак.
Но этот мальчик слишкомчеловечен.
Он презирает бремовский мирок.
Скорее – притворяясь удивленным
(в чем можно видеть творчества залог),
он склонен рыться в неодушевленном.
Белье горит в глазах его огнем,
диван его приковывает к пятнам.
Он назван в честь Дзержинского, и в нем
воистину исследователь спрятан.
ЖӘНЕ, сұрайды, знает он ответ.
Обмолвки, препинания, смятенье
нужны ему, как цезий для ракет,
чтоб вырваться за скобки тяготенья.
Он не палач. Он врачеватель. бірақ
избавив нас от правды и боязни,
он там нас оставляет, онда қараңғы.
И это хуже высылки и казни.
Он просто покидает нас, в тупик
поставив, отправляя в дальний угол,
как внуков расшалившихся старик,
и яростно кидается на кукол.
И те врача признать в нем в тот же миг
готовы под воздействием иголок,
когда б не расковыривал он их,
как самый настоящий археолог.
Но будущее, күшінде, қараңғыда.
Его-то уж во мгле, кем дегенде.
И если мы сегодня на земле,
то он уже, әрине, в стратосфере.
В абстракциях прокладывая путь,
он щупает подвязки осторожно.
При нем опасно лямку подтянуть,
а уж чулок поправить – невозможно,
Он тут как тут. Глаза его горят
(как некие скопления туманных
планет, чьи существа не говорят),
а руки, это главное, в карманах.
И самая далекая звезда
видна ему на дне его колодца.
А что с ним будет, Господи, қашан
до средств он превентивных доберется!
Гагарин – не иначе. И стакан
придавливает к стенке он соседской.
Там спальня. Межпланетный ураган
бушует в опрокинувшейся детской.
И слыша, как отец его, күлкі,
на матушке расстегивает лифчик,
ол, нареченный Феликсом, трясясь,
бормочет в исступлении: «Счастливчик».

сол, дети только дети. Пусть азарт
подхлестнут приближающимся мартом
Однако авангард есть авангард,
и мы когда-то были авангардом.
Теперь мы остаемся позади,
және бұл, сен түсінесің, неприятно
не то что эти зубы в бигуди,
растерзанные трусики и пятна.
Все это ерунда. Но далеко ль
уйдет он в познавании украдкой?
осында, Мысалы, герань, желтофиоль
ему уже не кажутся загадкой.
сол, Кітаптар, – те его ошеломят.
Все Жанны эти, Вертеры, Эмили
Но все ж они – не плоть, не аромат.
Надолго ль нас они ошеломили?
Они нам были, более всего,
лишь средством достижения успеха.
Порою – подтвержденьем. Ол үшін
они уже, менің ойымша, лишь эхо.
К чему ему и всадница, и конь,
и сумрачные скачки по оврагу?
Тому, в ком разгорается огонь,
уж лучше не подсовывать бумагу.
Представь себе иронию, қашан
какой-нибудь отъявленный Ромео
все проиграет Феликсу. қиыншылық!
А просто обращался неумело
с ундиной белолицей – рикошет
убийственный стрелков макулатуры.
И вот тебе, пожалуйста – сюжет!
И может быть, вторые Диоскуры.
Немесе мүмкін, это – живопись. Сұрақ
некстати, молвишь, заданный. Некстати ль?
Знаток любви, исследователь поз
и сам изобретатель – испытатель,
кетейік, положения – бутон
на клумбе; и расчеты интервала,
в цветении подобранного в тон
пружинистою клумбой покрывала.
Не живопись? На клумбе с бахромой.
Подрамник в белоснежности упрямой
И вот тебе цветение зимой.
ЖӘНЕ, в пику твоим фикусам, за рамой.
жоқ, это хорошо, что он рывком
проскакивает нужное пространство!
Он наверстает в чем-нибудь другом,
упрямством заменяя постоянство.
Все это – и чулки, и бельецо,
все лифчики, которые обмякли
ведь это маска, скрывшая лицо
чего-то грандиозного, солай емес пе?
Все это – аллегория. Он прав:
все это линза, полная лучами,
пучком собачек, ласточек и трав.
Он прав, что оставляет за плечами
подробности – он знает результат!
А в этом-то и суть иносказаний!
Он прав, как наступающий солдат,
бегущий от словесных состязаний.
Завоеватель! Кир! Наполеон!
Мишень свою на звездах обнаружив,
сквозь тучи он взлетает, заряжен,
в знакомом окружении из кружев.
Он – авангард. Спеши иль не спеши,
мы отстаем, и это неприятно.
Он ростом мал? Но губы хороши!
Пусть речь его туманна и невнятна.
Он мчится, қайран zakusivši.
Пробел он громоздит на промежуток.
ЖӘНЕ, мүмкін, он – экая пчела! –
такой отыщет лютик-баламутик
(а тот его жужжание поймет
и тонкий хоботок ему раскрасит),
что я воображаю этот мед,
не чуждый ни скворечников, ни пасек!

II

Эрот, не объяснишь ли ты причин
туралы (әрине, атап айтқанда,, не в массе),
что дети превращаются в мужчин
упорно застревая в ипостаси
подростка. Чудодейственный нектар
им сохраняет внешнюю невинность.
Мынау не: наказанье или дар?
мүмкін, бессмертья разновидность?
Ведь боги вечно молоды, а мы
как будто их подобия, солай емес пе?
Хоть кудри наши вроде бахромы,
а в старости и вовсе уж из пакли.
Но Феликс – исключенье. Правота
закона – в исключении. Астарта
поклонница мужчин без живота.
Немесе мүмкін, это свойство авангарда?
Избранничество? Миф календаря?
Какой-нибудь фаллической колонне
служение? И роль у алтаря?
ЖӘНЕ, жалпы, ему место в Парфеноне.
Ответь, Эрот, загадка велика.
Хотелось бы, хоть речь твоя бесплотна,
хоть что-то в жизни знать наверняка.
Хоть мнение о Феликсе. - “Охотно.
Хоть лирой привлекательно звеня,
настойчиво и несколько цветисто,
ты заставляешь говорить меня,
чтоб избежать прозванья моралиста.

Причина в популярности любви
и в той необходимости полярной,
бушующей неистово в крови,
что делает любовьнепопулярной.
Вот так же, как скопление планет
астронома заглатывает призма,
все бесконечно малое, ақын,
в любви куда важней релятивизма.
И мы про календарь не говорим
(особенно зимой твоей морозной).
Он ростом мал? – тем лучше обозрим
какой-нибудь особой скрупулезной.
Поскольку я гляжу сюда с высот,
Меніңше, он ростом не обижен:
барлық, даже неподвижное, растет
в глазах того, кто сам не неподвижен.
И данный мой ответ на твой вопрос
отнюдь не апология смиренья.
Ведь Феликс твой немыслимый подрос
за время твоего стихотворенья.
Не сетуй же, что все ж ты не дошел
до подлинного смысла авангарда.
Пусть зависть вызывает ореол
заметного на финише фальстарта.
Но зрите мироздания углы,
болу керек, одинаково вы оба,
поскольку хоботок твоей пчелы
всего лишь разновидность телескопа.
Но не напрасно вопрошаешь ты,
что выше человека, ниже Бога,
хотя бы с точки зренья высоты,
как пагода, костел и синагога.

Туда не проникает телескоп.
А если тебе чудится острота
в словах моих – тогда ты не Эзоп.
Приветствие Эзопу от Эрота”.

III

Налей вина и сам не уходи,
мой собеседник в зеркале. Мүмкін,
хотя сейчас лишь утро впереди,
нас кто-нибудь с тобою потревожит.
Печь выстыла, но прыгать в темноту
не хочется. Не хочется мне «кар»а,
роняемого клювом на лету,
чтоб ночью просыпаться от угара.

Сроднишься с беспорядком в голове.
Сроднишься с тишиною; для разбега
не отличая шелеста в траве
от шороха кружащегося снега.
А это снег. Шумит он? Не шумит.
Лишь пар тут шелестит, когда ты дышишь.
И если гром снаружи загремит,
сроднишься с ним и грома не услышишь.
Сроднишься, что дымок от папирос
слегка сопротивляется зловонью,
и рощицу всклокоченных волос,
как продолженье хаоса, ладонью
придавишь; и широкие круги
пойдут там, как на донышке колодца.
И разум испугается руки,
хотя уже ничто там не уймется.
Сроднишься. Лысоват. Одутловат.
Ссутулясь, в полушубке полинялом.
Часы определяя наугад.
И не разлей водою с одеялом.
Состаришься. И к зеркалу рука
потянется. «Тут зеркало осталось».
И в зеркале увидишь старика.
И это будет подлинная старость.
Такая же, қалайша, қашан, хрипя,
помешивает искорки в камине;
когда не будет писем от тебя,
как нету их, жаным, ныне.
Как та, когда глядит и не моргнет
таившееся с юности бесстыдство

И Феликса ты вспомнишь, и кольнет
не ревность, а скорее любопытство.
Так вот где ты настиг его! Солай
бұл, его излюбленное место,
давнишнее. ЖӘНЕ, сондықтан, живот
он прятал под матроской. Қызықты.
С полярных, солай, начали концов.
Поэтому и действовал он скрытно.
Так вот куда он гнал своих гонцов.
И он сейчас в младенчестве. Завидно!
И Феликса ты вспомнишь: не моргнет,
болған, и всегда в карманах руки.
(сол, подлинная старость!) И кольнет.
Но что это: по поводу разлуки
с Пиладом негодующий Орест?
Бегущая за вепрем Аталанта?
Иль зависть заурядная? Протест
нормального – явлению таланта?

Нормальный человек – он восстает
противу сверхъестественного. Егер а
оно с ним даже курит или пьет,
поблизости разваливаясь в кресле.
Нормальный человек – он ни за что
не спустит изА что это такое
нормальный чеА это решето
в обычном состоянии покоя.

IV

Өкінішті, что архитекторы в былом,
немножко помешавшись на фасадах
(идущих, Өкінішке орай, тесіп),
висячие сады на балюстрадах
лепившие из гипса, виноград
развесившие щедро на балконы,
насытившие, сөз, Ленинград,
к пилястрам не лепили панталоны.
Так был бы мир избавлен от чумы
штанишек, доведенных инфернально
до стадии простейшей бахромы.
И Феликс развивался бы нормально.

1965

Бағасы:
( Әзірге рейтинг жоқ )
Достарыңызбен бөлісіңіз:
Джозеф Бродский