פליקס

Пьяной горечью Фалерна чашу мне наполни, ילד.
А. עם. פושקין (из Катулла)

אני

Дитя любви, он знает толк в любви.
Его осведомленность просто чудо.
חייב להיות, это у него в крови.
Он знает лучше нашего, מהיכן
он взялся. И приходится смотреть
в окошко, втолковать ему пытаясь
все таинство, ו, ישו, краснеть.
Его уж не устраивают аист,
собачки, птичкиБрем ему не враг,
но чем он посодействует? Ведь нечем.
Не то чтобы в его писаньях мрак.
Но этот мальчик слишкомчеловечен.
Он презирает бремовский мирок.
Скорее – притворяясь удивленным
(в чем можно видеть творчества залог),
он склонен рыться в неодушевленном.
Белье горит в глазах его огнем,
диван его приковывает к пятнам.
Он назван в честь Дзержинского, и в нем
воистину исследователь спрятан.
וזה, спрашивая, знает он ответ.
Обмолвки, препинания, смятенье
нужны ему, как цезий для ракет,
чтоб вырваться за скобки тяготенья.
Он не палач. Он врачеватель. אבל
избавив нас от правды и боязни,
он там нас оставляет, где темно.
И это хуже высылки и казни.
Он просто покидает нас, в тупик
поставив, отправляя в дальний угол,
как внуков расшалившихся старик,
и яростно кидается на кукол.
И те врача признать в нем в тот же миг
готовы под воздействием иголок,
когда б не расковыривал он их,
как самый настоящий археолог.
Но будущее, в сущности, во мгле.
Его-то уж во мгле, לפחות.
И если мы сегодня на земле,
то он уже, כמובן, в стратосфере.
В абстракциях прокладывая путь,
он щупает подвязки осторожно.
При нем опасно лямку подтянуть,
а уж чулок поправить – невозможно,
Он тут как тут. Глаза его горят
(как некие скопления туманных
планет, чьи существа не говорят),
а руки, это главное, в карманах.
И самая далекая звезда
видна ему на дне его колодца.
А что с ним будет, ישו, כאשר
до средств он превентивных доберется!
Гагарин – не иначе. И стакан
придавливает к стенке он соседской.
Там спальня. Межпланетный ураган
бушует в опрокинувшейся детской.
И слыша, как отец его, צוחק,
на матушке расстегивает лифчик,
הוא, нареченный Феликсом, трясясь,
бормочет в исступлении: «Счастливчик».

כי, дети только дети. Пусть азарт
подхлестнут приближающимся мартом
Однако авангард есть авангард,
и мы когда-то были авангардом.
Теперь мы остаемся позади,
וזה, понимаешь, неприятно
не то что эти зубы в бигуди,
растерзанные трусики и пятна.
Все это ерунда. Но далеко ль
уйдет он в познавании украдкой?
Вот, למשל, герань, желтофиоль
ему уже не кажутся загадкой.
כי, ספרים, – те его ошеломят.
Все Жанны эти, Вертеры, Эмили
Но все ж они – не плоть, не аромат.
Надолго ль нас они ошеломили?
Они нам были, более всего,
лишь средством достижения успеха.
Порою – подтвержденьем. Для него
они уже, לדעתי, лишь эхо.
К чему ему и всадница, и конь,
и сумрачные скачки по оврагу?
Тому, в ком разгорается огонь,
уж лучше не подсовывать бумагу.
Представь себе иронию, כאשר
какой-нибудь отъявленный Ромео
все проиграет Феликсу. צר!
А просто обращался неумело
с ундиной белолицей – рикошет
убийственный стрелков макулатуры.
И вот тебе, пожалуйста – сюжет!
И может быть, вторые Диоскуры.
או אולי, это – живопись. Вопрос
некстати, молвишь, заданный. Некстати ль?
Знаток любви, исследователь поз
и сам изобретатель – испытатель,
בואו, положения – бутон
на клумбе; и расчеты интервала,
в цветении подобранного в тон
пружинистою клумбой покрывала.
Не живопись? На клумбе с бахромой.
Подрамник в белоснежности упрямой
И вот тебе цветение зимой.
וזה, в пику твоим фикусам, за рамой.
לא, это хорошо, что он рывком
проскакивает нужное пространство!
Он наверстает в чем-нибудь другом,
упрямством заменяя постоянство.
Все это – и чулки, и бельецо,
все лифчики, которые обмякли
ведь это маска, скрывшая лицо
чего-то грандиозного, האין זה?
Все это – аллегория. הוא צודק:
все это линза, полная лучами,
пучком собачек, ласточек и трав.
הוא צודק, что оставляет за плечами
подробности – он знает результат!
А в этом-то и суть иносказаний!
הוא צודק, как наступающий солдат,
бегущий от словесных состязаний.
הכובש! Кир! Наполеон!
Мишень свою на звездах обнаружив,
сквозь тучи он взлетает, заряжен,
в знакомом окружении из кружев.
Он – авангард. Спеши иль не спеши,
мы отстаем, и это неприятно.
Он ростом мал? Но губы хороши!
Пусть речь его туманна и невнятна.
Он мчится, zakusivši נדהם.
Пробел он громоздит на промежуток.
וזה, עשוי להיות, он – экая пчела! –
такой отыщет лютик-баламутик
(а тот его жужжание поймет
и тонкий хоботок ему раскрасит),
что я воображаю этот мед,
не чуждый ни скворечников, ни пасек!

II

Эрот, не объяснишь ли ты причин
של (כמובן, בפרט, не в массе),
что дети превращаются в мужчин
упорно застревая в ипостаси
подростка. Чудодейственный нектар
им сохраняет внешнюю невинность.
מה זה: наказанье или дар?
אולי, бессмертья разновидность?
Ведь боги вечно молоды, ואנחנו
как будто их подобия, האין זה?
Хоть кудри наши вроде бахромы,
а в старости и вовсе уж из пакли.
Но Феликс – исключенье. Правота
закона – в исключении. Астарта
поклонница мужчин без живота.
או אולי, это свойство авангарда?
Избранничество? Миф календаря?
Какой-нибудь фаллической колонне
служение? И роль у алтаря?
וזה, באופן כללי, ему место в Парфеноне.
תגובה, Эрот, загадка велика.
Хотелось бы, хоть речь твоя бесплотна,
хоть что-то в жизни знать наверняка.
Хоть мнение о Феликсе. - “Охотно.
Хоть лирой привлекательно звеня,
настойчиво и несколько цветисто,
ты заставляешь говорить меня,
чтоб избежать прозванья моралиста.

Причина в популярности любви
и в той необходимости полярной,
бушующей неистово в крови,
что делает любовьнепопулярной.
Вот так же, как скопление планет
астронома заглатывает призма,
все бесконечно малое, המשורר,
в любви куда важней релятивизма.
И мы про календарь не говорим
(особенно зимой твоей морозной).
Он ростом мал? – тем лучше обозрим
какой-нибудь особой скрупулезной.
Поскольку я гляжу сюда с высот,
אני חושב, он ростом не обижен:
כל, даже неподвижное, растет
в глазах того, кто сам не неподвижен.
И данный мой ответ на твой вопрос
отнюдь не апология смиренья.
Ведь Феликс твой немыслимый подрос
за время твоего стихотворенья.
Не сетуй же, что все ж ты не дошел
до подлинного смысла авангарда.
Пусть зависть вызывает ореол
заметного на финише фальстарта.
Но зрите мироздания углы,
צריך להיות, одинаково вы оба,
поскольку хоботок твоей пчелы
всего лишь разновидность телескопа.
Но не напрасно вопрошаешь ты,
что выше человека, ниже Бога,
хотя бы с точки зренья высоты,
как пагода, костел и синагога.

Туда не проникает телескоп.
А если тебе чудится острота
в словах моих – тогда ты не Эзоп.
Приветствие Эзопу от Эрота”.

III

Налей вина и сам не уходи,
мой собеседник в зеркале. אולי,
хотя сейчас лишь утро впереди,
нас кто-нибудь с тобою потревожит.
Печь выстыла, но прыгать в темноту
не хочется. Не хочется мне «кар»а,
роняемого клювом на лету,
чтоб ночью просыпаться от угара.

Сроднишься с беспорядком в голове.
Сроднишься с тишиною; для разбега
не отличая шелеста в траве
от шороха кружащегося снега.
А это снег. Шумит он? Не шумит.
Лишь пар тут шелестит, когда ты дышишь.
И если гром снаружи загремит,
сроднишься с ним и грома не услышишь.
Сроднишься, что дымок от папирос
слегка сопротивляется зловонью,
и рощицу всклокоченных волос,
как продолженье хаоса, ладонью
придавишь; и широкие круги
пойдут там, как на донышке колодца.
И разум испугается руки,
хотя уже ничто там не уймется.
Сроднишься. Лысоват. Одутловат.
Ссутулясь, в полушубке полинялом.
Часы определяя наугад.
И не разлей водою с одеялом.
Состаришься. И к зеркалу рука
потянется. «Тут зеркало осталось».
И в зеркале увидишь старика.
И это будет подлинная старость.
Такая же, как та, כאשר, хрипя,
помешивает искорки в камине;
когда не будет писем от тебя,
как нету их, возлюбленная, ныне.
Как та, когда глядит и не моргнет
таившееся с юности бесстыдство

И Феликса ты вспомнишь, и кольнет
не ревность, а скорее любопытство.
Так вот где ты настиг его! אז הנה
оно, его излюбленное место,
давнишнее. וזה, ולכן, живот
он прятал под матроской. מעניין.
С полярных, כך, начали концов.
Поэтому и действовал он скрытно.
Так вот куда он гнал своих гонцов.
И он сейчас в младенчестве. Завидно!
И Феликса ты вспомнишь: не моргнет,
קורה, и всегда в карманах руки.
(כי, подлинная старость!) И кольнет.
Но что это: по поводу разлуки
с Пиладом негодующий Орест?
Бегущая за вепрем Аталанта?
Иль зависть заурядная? Протест
нормального – явлению таланта?

Нормальный человек – он восстает
противу сверхъестественного. אם
оно с ним даже курит или пьет,
поблизости разваливаясь в кресле.
Нормальный человек – он ни за что
не спустит изА что это такое
нормальный чеА это решето
в обычном состоянии покоя.

IV

חֲבָל, что архитекторы в былом,
немножко помешавшись на фасадах
(идущих, לצערי, ההתפלגות),
висячие сады на балюстрадах
лепившие из гипса, виноград
развесившие щедро на балконы,
насытившие, בקיצור, לנינגרד,
к пилястрам не лепили панталоны.
Так был бы мир избавлен от чумы
штанишек, доведенных инфернально
до стадии простейшей бахромы.
И Феликс развивался бы нормально.

1965

הצבעה:
( טרם התקבלו דירוגים )
שתף עם החברים שלך:
יוסף ברודסקי
השאר תגובה